Поздравление на подарок люстра

Дмитриев Павел: другие произведения.

Журнал "Самиздат": [Регистрация]   [Найти]  [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
  • Аннотация:
    Обычный студент, наш современник, в 1926 году. На его пути будет все: тяжелейшие испытания, схватки и погони, встречи с великими людьми, любовь и деньги. Он побывает в Ленинграде, Хельсинки, Берлине, Мюнхене, Стамбуле, Одессе и конечно, Москве. Он сумеет изменить историю России и мира. И сделает это с предельной, по настоящему исторической достоверностью.

Анизотропное шоссе, часть I


Обложка []

Квадратное время

Пройдите по этому коридору
- сказал чиновник бесцветным голосом,
- розги направо, ботинок налево.
Следующий...
(с) братья Стругацкие, 1963 год

      1. Железнодорожная романтика    Одесса, апрель 1930 (3 месяца до рождения нового мира)    Много ли нужно для счастья в двадцать пять лет? Яркое весеннее солнце в спину, перекрывающие рокот толпы крики продавцов фастфуда, под ногами подрагивающий от неспешной локомотивной толчеи асфальт, со всех сторон солидное клацанье буферов, разноголосые, переливчатые гудки и непонятный звон металла... А еще, как настоящий подарок, из репродуктора доносится немилосердно шипящая, но вполне узнаваемая песня "Я милого узнаю по походке", под которую невольно вспоминается надрывно рвущий гармонь Гарик Сукачев.    Впереди носильщик, эдакий здоровенный детина в нелепой форменной фуражке и сером засаленном фартуке поверх старой солдатской шинели. Не просто так - он тащит за спиной на подставке-сиделке наш багаж. Странный атавизм, везде в Европе для этого используют специальные, похожие на двухколесную тачку тележки, однако "жемчужину у моря" научно-технический прогресс упорно обходит стороной. Хотя, скорее просто нет надобности, не часто у советских пассажиров встречаются пудовые сундуки или необъятные кучи коробок-картонок.          Вокзал []      
   Даже наши, далеко не самые огромные в мире чемоданы, явно смущают окружающих новизной и мягким блеском импортной кожи. Что отнюдь не мелочь, а реальный статус, который легко удерживает на расстоянии докучливых газетчиков, лотошников Главдорбуфета, кроме того, заставляет мелкотравчатых служителей железнодорожных законов брать под козырек вместо очередной проверки документов. Более того, чемоданы как магниты притягивают взгляды хорошеньких девушек.    Последнее скорее обидно, чем приятно. Надеюсь, им без багажа есть на что посмотреть: мой рост под метр девяносто, не страшные, как я в глубине души надеюсь, черты лица. Основу "прикида" составляют темно-серые, в крупную синюю клетку пиджак и широкие брюки с манжетами, к которым прилагается белоснежная рубашка с закругленными по последнему слову моды уголками воротника. Неплохо проработаны и детали: небрежно повязанный галстук, весь в черно-золотых узорах, да новенькие броги, чуть поскрипывающие при каждом шаге. Как вишенка на торте - абсолютно бессмысленная, но обязательная по местным правилам приличия кепка.    Дорого, броско, но ведь не нужно каждому встречному-поперечному объяснять, что чуть более года назад я и сам таскал мешки в порту - как обычный грузчик. А все внешние признаки моего достатка и успеха лишь антураж авантюрного спектакля, который пытается разыграть на просторах молодой советской республики Яков, мой старший, аж тридцатилетний партнер и идейный вдохновитель. Заодно - тщеславный наглец в своей нелегкой "работе" и кичливый франт в одежде. Даже сейчас вместо добротной, но вполне тривиальной классики к серым бриджам он натянул вызывающие гольфы до колена в мелкий черно-белый ромбик, массивные черно-белые же штиблеты, а пиджаку предпочел шерстяной джемпер, разумеется, одной расцветки с гольфами. Хорошо хоть кепка обычная, серая, иначе впору выходить не на перрон одесского вокзала, а прямиком на арену цирка, клоуном.    Стоит ли жаловаться на качество реквизита? За несколько месяцев совместного путешествия я успел полюбить милую привычку моего спутника проводить каждый день как последний, чего бы это не стоило. Поэтому ничуть не расстроился, когда для покупки билетов в родном городе он обратился в отдельное окно кассы, приметное, кроме скромной таблички "управление спальных вагонов прямого сообщения", совершенно невероятным для данного места и времени отсутствием очереди.    Приятная и безукоризненно вежливая девушка небрежно глянула на наши справки-разрешения с места работы и, почеркавши колонки цифр на бумажках под копирку химическим карандашом, выдала ярко-красные типографские квитанции-плацкарты. На каждой красовалась изрядно подзабытая мной аббревиатура наркомата путей сообщения и его пиратский герб - перекрещенный с якорем абордажный топор. Калькуляция стоимости служила основанием для взыскания целых сорока трех рублей - за мягкость, место и белье.    Этой суммой дело не ограничилось. Уже в обычной кассе Яков, ткнув пальцем в скромный плакатик "по плацкарте Н. К. П. С. билеты приобретаются вне очереди", уверенным жестом оттер от окошка всех желающих и взял два билета "в мягкий", по восемьдесят четыре рубля за каждый. По здешним меркам - двухмесячный заработок среднего рабочего, иначе говоря, безумные деньги за чуть более чем двухдневный вояж до Москвы.    Результат стараний по повышению комфорта не замедлил воплотиться во вполне материальный объект. Последним в составе и, соответственно, первым со стороны вокзала нас ждал более чем примечательный вагон. Не знакомый мне по вояжу в Ленинград первоклассный синий, не желтый второго класса и, конечно, не обычный зеленый, как здесь принято говорить "жесткий". Его обшитый дорогим деревом корпус светился благородной фактурой как будто сам по себе. Потемневший от времени, местами облупившийся лак ни капли не мешал, наоборот, он придавал вагону сходство с океанской яхтой, получившей свое и от седых пенных гребней штормов, и от обжигающего солнца тропических штилей. Начищенные бронзовые поручни и оконные наугольники еще более усиливали впечатление, в подобранном сочетании они блистали на солнце с какой-то особой, тяжелозвонной силой.    "Так вот ты какой, международный спальный"! - ударила короткой искрой догадка.    Перед глазами встала бесконечно далекая, но все еще памятная спокойным уютом комнатка в Хельсинки, неяркая лампа под зеленым абажуром, и под ней - перечерканный тут и там карандашом томик "Трех столиц" Василия Шульгина, в котором, собственно, я впервые наткнулся на воспоминания о подобном слипингкаре.    Как давно и недавно это было!    Но предаваться воспоминаниям некогда. Пожилой усатый мужчина в новехоньком синем френче встречал нас у распахнутых дверей вагона. Приколотая к груди золотая номерная бляха "проводник-истопник" и роскошная черная фуражка с синим кантом придавали ему вид настоящего командира. Однако рассмотрев билеты в наших руках, кондуктор незамедлительно переломился в пояснице. Начищенная до блеска пиратская эмблема ярко сверкнула под лучами солнца.    - Сделайте одолжение-с, господа, проследуйте в шестое купе, рассаживайтесь со всяческим удобством-с.    Роскошь внутреннего убранства сразила меня наповал на первом же шаге. Стены коридора радовали уставший от пролетарского конструктивизма взгляд панелями благородного красного дерева и вставками из тисненого плюша. Окна прятались под гардинами, собранными в затейливые рюши. Тусклой бронзой светилась массивная инкрустация молочных плафонов. Ручки дверей удивляли банковской точностью и надежностью. Туфли тонули в начавшей вышаркиваться, но все еще очень годной ковровой дорожке.    Как будто вернулись старые довоенные имперские времена, за окнами счастливый четырнадцатый, а не суетливая, пошлая, да еще поиздержавшаяся до последнего предела весна тридцатого года.    - Куда класть прикажите? - носильщик за спиной бухнул сапогами, разом стирая наваждение.    - Тебе лучше знать, братец, - со смешком ответил Яков, уступая место в узком проходе. - Да смотри поаккуратнее там, кожу не поцарапай!    - Ведь наверняка в Германии вагон делали, - не смог я удержать давно вертящийся на языке вопрос. - Ей-ей, не под силу было царской промышленности такие чудеса сотворить, да еще в количествах, чтоб хватило в Одессу гонять!    Вместо ответа Яков указал рукой на закрепленную над дверями табличку: "Верхне-Волжскій заводъ, городъ Тверь. 1904 годъ. Купе N 6".    Между тем носильщик закончил упихивание наших чемоданов и узлов, получил долгожданную полтину серебром и вместе с густым ароматом дегтя утопал к выходу.    Можно осмотреться. Прямо напротив, на уровне глаз, мягкая подушка в массивной деревянной раме, она же верхняя полка. Широко раскинулась вдоль стены, то есть совсем немного нависает над широченным, аж трехрамным окном. Справа диван с прихотливо изогнутыми ореховыми подлокотниками и высокой "тронной" спинкой. Очень удобно, ничто не мешает плюхнуться с размаху на мягкие пружины поближе к столику. Но откуда вторая полка в двухместном купе?! Резко перевожу взгляд: дивана напротив нет и в помине, вместо него широкое кресло, а дальше перегородка выступает внутрь купе, и, черт возьми, там еще одна дверь. Неужели... Точно, уборная! Хотя, нет, только раковина умывальника, да вдобавок, судя по виднеющейся в глубине второй двери, одна на пару купе.    Все равно здорово! Я с удовольствием повернул массивные бронзовые краны, сполоснул руки под струей воды, вытер кстати висящим на вешалке полотенцем. А жизнь-то налаживается!    В сознании промелькнул слабый червячок сомнений, не перебарщивает ли Яков? Могут ли будущие студенты, которыми мы выступаем согласно его легенде, путешествовать с таким немыслимым комфортом? С другой стороны, почему нет? Формально НЭП не свернут, богатство, частная торговля и производство разрешены. Пусть советский золотой червонец в мире с 1927 года идет по цене макулатуры. Пусть налоги проклятым эксплуататорам вкручены выше небес, оптовые и товарные биржи закрыты, коммерческий кредит запрещен. Все равно граждане республики не успели отвыкнуть от многовековой привычки к открытому богатству. Так что кроме солидных, отягощенных животами и портфелями совбуров к нашему вагону живо тянутся купцы-кооператоры, они же жулики-коммерсанты. На первый взгляд - непримиримые классовые враги, однако при них совершенно одинаковые барышни, кичливо и глупо разряженные по меркам старушки-Европы.    Никому на окраине триэсэрии нет дела до великовозрастных отпрысков недобитых нэпачей. Вернее сказать, не умеющих видеть дальше своего носа идиотов, по капризу стукачей и недоработке чекистов сохранивших на черный день в достатке "червяков", "сеятелей" и "николашек", но при этом мечтающих отправить своих сыновей, любимых племянников или младших братиков "в люди" по высшему разряду. Вместо того чтоб вывести их тропами приднестровских контрабандистов подальше от социалистического рая. Пока не поздно.    Прав мой куда более опытный спутник, когда говорит: "И ладно, пускай все вокруг запомнят разодетых гуляк, пуще того, в деталях рассмотрят ботинки и чемоданы - для Москвы у нас есть другие вещи. Много хуже, если кому-то достанет мозгов обратить внимание на лица!".    С последним трудно не согласиться по очевидной причине. Внутренних "пачпортов" в Советской республике нет вообще, абсолютно и совершенно. Не успели их ввести большевики, так что в качестве уникального удостоверения личности обычно выступает кучка мятых бумажек с мало читаемыми оттисками печатей, да протертая на сгибах простыня свидетельства о рождении, начинающаяся с незатейливой фразы типа "по указу его императорского величества одесская духовная консисторiя свидътельствуетъ..." Сложно сказать, сохранились ли соответствующие записи в огне гражданской войны, и сколько месяцев, а то и лет может занимать их реальная проверка.    Следствие бардака - неограниченный простор для использования чужой личины, а то и кустарной подчистки-подделки. Уровень детского сада для Якова, коренного одессита и редкого прохиндея, успевшего поучаствовать в фабрикации подложных документов для откоса от армии в далеком пятнадцатом году. За актуальные в данный момент бумаги он отдал "хорошим" людям жалкий пяток червонцев. Хотя надо отметить, настолько дешево идут только контрики, попы, торгаши и прочие интеллигенты, свидетельство о рождении с правильным рабоче-крестьянским происхождением обойдется чуть не в десять раз дороже. Спрос заметно превышает предложение. Но нам наплевать, реально поступать в университет мы не собираемся, зато налицо значительная экономия. Вдобавок по дороге деньги можно тратить не отходя от образа.    Однако шиковать без меры в Республике Советов все же опасно, поэтому Яков подстраховался трудовыми победами. У нас в полном порядке книжечки "трудовых списков" с перечнем вполне пролетарских должностей, моя, на всякий случай, близка к реальной специальности: электрик-настройщик волочильного цеха одесского государственного жестяно-баночного завода, некогда носившего имя "Братья Авич и Израильсон", ныне же "имени М. И. Калинина". Фамилия советского вождя, верно от особого уважения, вписана клерком в бумагу большими печатными буквами.    На самый крайний случай у Якова в запасе имеется совершенно убойный документ: комсомольский билет. Причем на этом вполне надежном и действующем картонном чуде природы с портретом Ленина на обложке нет не только фотографии владельца, но и печати. Воистину, страна непуганых идиотов. Заверить столь важную бумагу способна простая роспись безвестного секретаря губкома!    ... Вдали прозвучала резкая трель свистка кондуктора, за ней сочный, на три тона ниже гудок паровоза; волна перестука буферов обозначила старт состава. Первый час прошел за взятой в дорогу снедью. Воспетая в романах и стихах жаренная курица с картофелем прекрасна сочеталась с толстодонными, снабженными царским гербом и аббревиатурой МПС подстаканниками. Вкус же традиционного железнодорожного чая, к сожалению, явно не дотягивал до заданного антуражем уровня. Однако ни меня, ни партнера данное обстоятельство нимало не задевало.    Скоро живописная разруха окраин Одессы осталась позади, теперь мимо нас потянулись бесконечные, подернутые свежей зеленью поля, небольшие деревеньки, кривые заборы и прочие невнятные сараи. Однообразное скольжение пейзажей навевало скуку - паровоз тащил состав неспешно, километров 30-40 в час, но как-то удивительно ровно, не разгоняясь и не притормаживая.    Под тихий, чуть слышный перестук колес Яков расстелил постель и прилег подремать. Я попытался последовать его примеру, но увы, безуспешно. Снова, наверно в тысячный раз, вспомнилась история, благодаря которой меня и занесло на эти галеры.       \Плацкарта - нумерованное место в вагоне. В обычных поездах того времени нумерации мест не существовало, они появились только в середине 30-х годов, с массовым появлением "егоровских" вагонов (более-менее похожих современные четырехосные, Ленинградского завода имени И. Е. Егорова).\    \Наружная отделка вагонов СВПС (бывших международных дальнего следования) выполнялась тиковым деревом, с покрытием лаком на восемь слоев с промежуточной обработкой. Крыши крыли красной медью.\    \Термин, очевидно, происходит от английского "sleeping car".\    \К 1925 году советские червонцы котировались на валютных биржах Вены, Рима, Константинополя, Тегерана, Шанхая и других городов. Например, в 1924 году один червонец меняли на 21 немецкую марку, в 1926 - лишь на 7-8 марок, в 1927 обмен был прекращен полностью.\    \Совбур - сокращение от "советский бюрократ (буржуй)".\       2. Встречают по одежке    Ленинград, декабрь 2014/1926 - январь 1928 (43 месяца до р.н.м.)    Произошел перевернувший мою жизнь случай весьма далеко от Одессы и большевиков. А именно, в длинные рождественские каникулы 2014 года, я, Алексей Коршунов, студент четвертого курса электротехнического факультета УрФУ, здоров, не женат и прочая, прочая решил приобщиться к великой русской культуре, в смысле, посетить исторические достопримечательности Петербурга. А заодно принять участие в парочке Ingress - ивентов, попутно - встретиться в реале со старыми друзьями по игре.    Перелет Кольцово-Пулково прошел без задержек и оставил достаточно сил. Поэтому после заселения в отель, чтобы не скучать, я отправился похакать Ingress-порталы в центре северной столицы. Со стороны, должно быть, забавное зрелище: здоровенный парень с рюкзачком за спиной идет, уставившись в лопату LG G3, по тротуарам, переходам и площадям вне потока и ритма праздничной толпы, сообразуясь только с собственными целями. Иногда суетливо мечется из одной стороны в другую - в попытках "дотянуться" до неудачно расположенного узла или ключа на виртуальной, но при этом привязанной к реальным GPS-координатам карте. Или же, наоборот, замирает в одной точке на несколько минут, быстро манипулируя пальцами по экрану. Последнее означает попадание на "свой" портал, который можно усилить, зарядить или залинковать с соседними, или же на слабый "чужой", его желательно разгромить, и, разумеется, немедленно перекрасить в "свой" цвет.    Короткими перебежками, от портала к порталу, я мотался до позднего вечера; заветный "Level 14" маячил совсем близко. Наконец остался лишь один хак "уника", последнего из двух тысяч, нужных до золотой медальки. Причем далеко идти не надо, вот он, почти передо мной, осталось зацепить хитро расположенный синий разлапистый "костер" на виртуальной карте, для чего сдвинуться метров на десять внутрь квартала в реальном пространстве. Толкнул попавшуюся рядом дверь парадного. Удача - кодовый замок есть, но не заперт. Аккуратно прошел на другую сторону дома, в закуток перед дверями черного хода... Есть контакт!    Палец опустился на активизировавшуюся кнопку, экран залила долгожданная заставка-поздравление. В этот же момент появилось какое-то странное чувство, как будто я разделился на уйму копий самого себя, буквально, в одном и том же месте нас стало как минимум сотня, а может и тысяча. Полностью постичь всю глубину процесса я не сумел, и, судя по всему, вырубился на несколько мгновений. Упасть, впрочем, не успел. Потряхивая головой от удивления - никогда ранее нервы не пытались сыграть подобную мерзкую шутку - поплелся обратно, попутно пытаясь оценить количество плюшек, свалившихся на меня с новым уровнем. Однако окно интерфейса подернулось рябью помех в стиле старого телевизора - показывая тем самым потерю сигнала спутниковой навигации.    - Странно, но не удивительно, - пробормотал я вслух. - Не иначе тут стены по метру.    Увы, за пределами дома ситуация не выправилась. Хуже того, я обнаружил, что отсутствует не только навигация - связи не оказалось вообще. Перезагрузка мобилы не помогла, как и замена батарейки с передергиванием сим-карты. В отчаянии оторвав глаза от телефона, обвел взглядом улицу... И чуть не сел в сугроб.    WTF!!! Что происходит? Где тут скрытая камера?!    В поисках ответов на вопросы я огляделся по сторонам. Легче не стало, скорее наоборот. Кто выключил уличное освещение? Зачем навалили на тротуар свежие сугробы? Почему нет машин? Совсем, ни одной! Спросить бы у кого-нибудь... так и прохожих не густо. Только парочка крайне подозрительных оборванцев на противоположном тротуаре. Пусть они в полтора раза мельче - конфликт со шпаной выйдет себе дороже. Тут не думать надо, а поскорее убираться поближе к сияющим огнями рекламы проспектам.    Сунув многострадальный смартфон в карман, я быстрым и уверенным шагом направился в сторону гипотетического центра. Отмахав несколько кварталов, очутился в заметно более оживленном месте. По густо заваленным конским навозом улицам то и дело проезжали повозки на конной тяге и автомобили антикварного вида. Пешеходов стало побольше, да только что у них спрашивать? Для сна или галлюцинации слишком достоверно. Съемочный павильон настолько большим быть не может. Остается принять за основную гипотезу немыслимое: вокруг меня либо прошлое, либо иной мир.    К моей удаче, на углу примостилась явно неуместная в век сотовой связи труба газетной тумбы. На главной, самой удобной для чтения позиции... Как можно ожидать другого?! "Правда", от 25 декабря 1926 года. Под колеблющимся зеленоватым светом уличных фонарей я разглядел на первой странице заголовок: "Реакционные законопроекты английского правительства", над ним убогую карикатуру, на которой несколько гипертрофированных буржуев протягивали непонятную бумагу с печатями истощенному мужчине, наверно, рабочему.    - Хорошо хоть не к мамонтам! - констатировал я, с трудом сдерживая дрожь. - И не в зиму сорок первого!    Толком не поймешь: морозно на самом деле, да так, что не помогает благоразумно поддетый перед прогулкой фирменный комплект термобелья, или до позвоночника добрались холодные щупальца ужаса.    В полной прострации я добрался до "того самого" дома, что сыграл роль машины времени, узнал точный адрес: Проспект Маклина, 20. Пропахал путь от парадного до черного хода раз на сто пятьдесят, включая и выключая Ingress во всех возможных и невозможных местах и комбинациях.    Ни малейшего успеха.    Признать перенос сознания и тела в прошлое процессом необратимым и анизотропным? Нет, нет и еще раз нет! Не зря же в этот злосчастный момент я чувствовал, что разделяюсь на множество копий. Можно ли подыскать объяснение получше? Да легко! Пакет данных, только он может пронизать темпоральный континуум. И напротив, сама идея передачи материального объекта в параллельное измерение или время противоречит здравому смыслу.    - Значит не перенос, а копирование, - пробормотал я, стараясь звуками собственного голоса разогнать страх. - Что это мне дает?    Нет никакого смысла уничтожать оригинал! Наоборот, есть вероятность, что Алексеев Коршуновых во вселенной стало не двое, а несколько десятков, сотен или тысяч. То есть в далеком будущем мой двойник сидит в теплом и уютном ресторанчике, хвастается перед новыми-старыми друзьями очередным уровнем игры да медальками виртуальных достижений. Если мне дорог мой разум - следует думать только так, и никак иначе.    Под таким углом зрения ситуация выглядит очень даже симпатично. Оставшийся в 2014 году оригинал, или дубль, разницы нет, потянет на себе весь ворох обязательств перед родителями и родственниками. На радость матери выполнит роль в размноже... продолжении рода. Окончит институт и поступит в аспирантуру. На зависть друзьям семьи станет крупным ученым, то есть оправдает надежды отца. И лет эдак через сто, окруженный многочисленными внуками и правнуками, почит в бозе, под плач молодой жены и молчаливое раскаяние любовниц.    Но мне-то повезло куда больше! Настоящее, взрослое авантюрное приключение! Возможность своими руками создать новый мир. Перекроить историю, разогнуть перегибы, победить в войне чужой кровью на малой территории, изобрести интернет, транзистор и нарезанный батон, короче говоря, получить за бесценные знания будущего почет, уважение, награды. Не жалкие виртуальные иконки Ingress типа "контролировал портал 150 дней", а реальные правительственные медали и ордена!    А риск? Да только жизнь!    Поднимаясь по ступеням подъезда наверх, к теплу, я тихо напевал:    Призрачно все в этом мире бушующем,    есть только миг - за него и держись...    Первоначально я надеялся подремать на лестничной площадке последнего этажа, но, добравшись до нее, нашел вариант получше. Замок на чердак выглядел серьезно, массивно, но... на проверку оказался фейком, то есть легко открылся с помощью одного из моих домашних ключей. Присмотрев в неверном свете экрана более-менее чистый уголок, я без сил повалился на него и, рассудив, что утро вечера мудренее, забылся беспокойным сном. Благо теплые штаны и пуховик с капюшоном позволяли не бояться холода и сквозняков.    Пробуждение не принесло приятных открытий. Наоборот, "чистый уголок" на деле оказался покрыт шлаком вперемешку с голубиным пометом, который придал моему зимнему костюму, темно-зеленому с черными вставками, соответствующий бомжеватый вид и аромат. Чуть выше, через ни разу не мытое стекло слухового окна, проглядывало серое низкое небо.    Экстренно справив, да простят меня жильцы, малую нужду, я поднялся по короткой лесенке к окошечку, растворив раму, высунулся наружу. Первым делом зачерпнул свежего снега - зверски хотелось пить, да и умыться явно не мешало. Оглянулся вокруг - улиц не видно, только крыши, лениво дымящие трубы, вдалеке, чуть возвышаясь над линией горизонта, синие купола церквей. Тихо, спокойно, но как-то совсем неправильно.    Понимание упало в сознание, как атомная бомба в эпицентр: ни одной спутниковой тарелки! Начисто отсутствует вездесущее провайдерское оптоволокно, вдобавок не видно ничего похожего на телевизионные антенны.    Испуг? Ужас? Паника? Да ничего подобного! Все мои рефлексии остались "во вчера". Сегодня мозг работал четко и ясно, как в азарте игрового квеста. Смена локации, пускай рерол, сколько раз такое случалось в играх? Надо просто принять как данность: я не заблудился в ленфильмовских декорациях, не заболел историческим лунатизмом, наконец, не пал жертвой тяжелой химии. Просто провалился в 1926 год. Чудо Создателя, происки инопланетян, слепое провидение или природный феномен, разницы для меня нет. Попал в инстанс - бей мобов, ищи нычки!    Собственно, а куда бежать? Выдать себя за хроноаборигена? Обзавестись нужными документами, свалить за границу, например в штаты, заработать там на изобретениях из будущего кучу баксов? А как иссякнет резерв послезнания, кататься на волнах прибоя Гаити или Таити с шикарными девушками? Иметь уникальный шанс сделать СССР величайшей державой планеты, но бездарно спустить его на такую ничтожную глупость как девки и деньги? Ну уж нет!!!    Правильный вариант - прямо тут, в Петербурге, устроиться на хорошую работу и семимильными шагами двигать вперед науку и технику, к заветным орденам и вящей славе Советского Союза. Ведь это вполне реально... однако есть нюансы. Смогу ли я сойти за своего? Сколько надо будет убить сил на поиски точки приложения знаний будущего века и завоевание авторитета? Да у меня одно лишь обустройство быта сожрет чертову кучу времени!    Вот сразу бы, как пишут в некоторых книгах, добраться до ответственных руководителей высокого ранга, лучше всего - товарища Сталина. Почему нет? Убедить его в реальности переноса не так и сложно, у меня есть документы, деньги и, главное, смартфон. Железобетонные доказательства, их примет любой разумный человек, а значит, великий вождь непременно поверит в правдивость моих рассказов.    Дело за малым - личной встречей, по возможности, без свидетелей. Не самая простая задача. Сдаться местному ФСБ? Или как их называют правильно, НКВД? Страшно - уж очень противоречивая о них репутация сложилась в 21-ом веке. Уверен, в органах идиотов не держат, разберутся рано или поздно, вот только... по спине пробежал неприятный холодок. Мой главный, неопровержимый аргумент - только смартфон, а он штука хрупкая, требует нежного обращения. А ну как до него дотянутся мозолистые пролетарские руки? С отверткой номер четыре, к примеру? Свидетельством моего происхождения из будущего мобилка быть не перестанет в любом виде, вот только жалко кучи скачанных в него учебников, книг, фотографий и фильмов. Для СССР они куда полезнее моей дырявой памяти!    Что же до первоначальных доказательств... Так с лихвой хватит паспорта, прав и бумажных купюр! Их, по крайней мере, сломать невозможно. А чудесный электронный кладезь информации пока спрятать, от греха подальше.    Сказано - сделано. Включив режим фонарика на телефоне, я полез в дальний угол, присматривать место для тайника. Разгреб мусор в подходящем месте, и... убедился, что подобная идея уже приходила кому-то в голову. Под тонким слоем шлака обнаружился шикарный деревянный ящик, в котором лежала целая гора остроносых патронов, собранных для удобства подсчета и переноски жестяными скобками по пять штук, а под ними... я запустил руки внутрь и вытащил прекрасно сохранившуюся "мосинку". Встал, приложился, подцепил из специально вырезанного в деревянной ложе паза массивный шарик рукоятки затвора, провернул, дослал, вернул обратно.    Неплохое место! Винтовка явно тут пролежала не один год, но совсем не заржавела. Значит, и с электроникой ничего не случится. Я полюбовался на гаснущий экран смарта, вытащил батарею и засунул все вместе в полиэтиленовый пакет Finland, рядом с коробкой подарочного варианта этой самой водки. Чуток помедлив, присовокупил запасные аккумуляторы, наушники и походный, приспособленный "ко всему на свете" зарядник. Пристроил рядом с оружием, закрыл крышку и забросал обратно "как было".       \Ingress -- многопользовательская онлайн-игра в стиле "наложенной реальности", созданная Niantic Labs в Google для Android- и iOS-устройств.\    \Первый нарезанный батон был продан в городе Чилликос, штат Миссури, 7 июля 1928 года.\    \Правильное название для 1926 года - ОГПУ при СНК СССР (1923--1934). НКВД СССР образован позже - (1934--1941).\    \Так выглядели патронные обоймы, но ГГ про это не знает.\    \Судя по данной детали, ГГ нашел карабин "Маузер" model 98.\       Между тем, стоило поторопиться. День явно двигался к полудню, зверски хотелось есть, а программа предстояла не малая: добраться до ленинградского парткома и как-то привлечь внимание одного из ответственных товарищей. В идеале, конечно, самого Кирова - вроде как его еще не убили. Но на крайний случай сойдет и какой-нибудь помощник-секретарь, тем более в лицо я гарантированно одного от другого не отличу.    План, без сомнений, был хорош. Да только отсутствие зеркала и суровая реальность эпохи опрокинули мои расчеты еще до того, как я успел добраться до Невского, где, по моим соображениям, должны находиться правительственные здания.    Первой ошибкой стало любопытство. Очень уж хотелось своими глазами посмотреть, какова она, жизнь в прошлом. Влиться в непривычный на вид, но, как и в будущем, вечно куда-то спешащий поток людей мне удалось без труда. Двигаясь в сторону центра, я украдкой разглядывал прохожих, заодно - останавливался перед витринами, а то и вообще, проходил внутрь магазинов.    Это в двадцать первом веке тяжело разобрать, кто идет рядом с тобой, охранник из торгового центра, менеджер средней руки или скромный коммерсант-миллионер. Дешевая китайская одежда уравняла всех, отличить настоящий Hugo Boss от поддельного лично я не в состоянии даже на ощупь. Зато тут, в разгаре НЭПа, поговорка "встречают по одежке" более чем в тему. Особенности профессии и уровень дохода прекрасно заметны с десятка шагов. Так что уже спустя час я вполне уверенно разбирался в основных типажах, благо хоть какие-то знания истории школа, университет и телевизор сумели вбить в мою голову. Однако вовремя осознать глубину отличий своего собственного внешнего вида от привычных хроноаборигенам образов я не успел. И это стало второй ошибкой.    На выходе из заваленной барахлом антикварной лавки меня ждал представитель власти. По крайней мере, на его странной полукепке-полупилотке с красным дном, черным козырьком и оторочкой из серого барашка красовалась кокарда с серпом и молотом, а длинную темную шинель перетягивали кожаные ремни портупеи. Не иначе продавцу, еврею средних лет, показался подозрительным мой интерес к напольным английским часам семнадцатого века, и он умудрился кого-то послать за милицией. Сам же добрый десяток минут вешал мне на уши лапшу, как с подельниками вытаскивал данный предмет декора из дворца великих князей, попутно отстреливаясь направо и налево от конкурентов-мародеров.    - Милиция Ленинграда. - Представился служитель закона. - Предъявите документы!    Повеяло чем-то знакомым и безопасным. Возможно, именно поэтому я допустил третий, финальный промах, кардинально поменявший не только мои планы, но и, вероятно, всю историю данного мира. Вместо того чтоб с наглой мордой и раскатистой американской "R" заявить что-то академическое, на вроде: "What can I do for you, sir?!" я тупо, как школьник, проблеял:    - Вот... дома их оставил!    - Работаете? Учитесь? - тон милиционера изрядно похолодел.    - Учусь, на электрика, - как можно беспечнее постарался ответить я. - В универе...    - В каком именно, позвольте узнать?          Побег от милиции []      
   До меня, наконец, дошло, единственный разумный выход - бежать. Что, собственно, я и сделал, мгновенно сорвавшись с места со всей силой молодых мышц, прекрасно натренированных в 21-ом веке бегом и лыжами. Преодолев в десяток прыжков чуть не пол квартала, уже начал надеяться на успех, когда какой-то балбес в военной шинели бросился буквально мне под ноги.    Подняться уже не дали, а сильный удар по затылку вообще отбросил в короткое беспамятство. Отлежаться, впрочем, не вышло, меня живо оторвали пинками от истоптанного в грязь снега, сунули сразу с двух сторон в ребра револьверы. Причем уже не вежливые служители закона, а какие-то полукриминальные, испитые типы в штатских пальто да помятых суконных кепках. Всего и отличий, что один рябой, без переднего зуба, а второй в очках с монументальной роговой оправой. По телу зашарили чужие руки.    - Милиция! - неуверенно вскрикнул я.    Все лучше, чем бандиты.    - Извозчик! - вторил рябой куда-то в сторону. И, повернувшись, выдохнул прямо мне в лицо с запахом соленой рыбы неизвестной, но мерзкой породы: - Заткнись, гражданин!    - Червей-то у него нема, - остановил его напарник. - Пехом допрет, Шпалерка недалече.    - Ловко чекисты сработали. Раз и взяли! - мелькнули обрывки разговора от проходящей рядом кучки молодежи, не иначе студентов-сверстников.    - Может, поперву в комиссариат? - попробовал возразить рябой, смачно сплевывая мне под ноги.    - Ты на шмутки позыркай! - осадил очкастый интеллигент, очевидно главный в команде. - Явная же контра, нешто мы будем два раза ноги оббивать, чай обувка не казенная!    Рябой отошел на шаг, окинул меня задумчивым взглядом и немедленно согласился:    - По любому шпиен! Или контра недобитая! - еще раз пребольно ткнул стволом в живот: - А ну, сунь руки в карманы, сволота! И двигай вперед помалу!    Ничего не оставалось, как выполнить команду. И тут обнаружилось страшное: паспорт и деньги бесследно исчезли! Идиот! Какое затмение на меня нашло, почему не подумал, не переложил их во внутренний карман куртки? Кому и что тут доказывать без этих бумажек?! От неожиданности я споткнулся и полетел опять на мостовую, как есть, с руками в карманах.    ...Пришел в себя я в каком-то мрачном помещении за тяжелым, грязным столом, на который из рюкзачка уже вывалили все мои скромные пожитки. По голове, прямо за шиворот, стекала ледяная вода. С трудом удалось сфокусировать взгляд на сидящем напротив меня человеке: фуражка почти как у полицейских 2014 года, только сильно поменьше, поаккуратнее, да цвет верха темнее и синее. Более ничего похожего: куртко-рубаха болотно-армейского цвета, погон нет, вместо них красные засаленные петлицы, из которых торчат треугольные глазки малиновой эмали... Знать бы еще, что они означают.    - Оклемался, свинота? - из-за спины, с закопченной до черноты металлической кружкой в руках, выдвинулся похожий товарищ, только на фуражке по-идиотски поменяны цвета, то есть верх темно-красный, как сигнал светофора в ночи. Начальник, наверно - лет на двадцать старше, да на один треугольник больше. - А ну живо сказывай, бегунок, как до веселой жизни докатился!    - Что именно?! - просипел я, осторожно поднимая руки к голове.    - Надо тебе его байки слухать, - неожиданно поднял голову от писанины тот, что напротив. - Фамилию говори, - обратился он уже ко мне, - сколь лет, где живешь и место работы.    - Алексей Коршунов, двадцать три года, студент-электрик, - бодро начал я и почти сразу осекся.    Что говорить? Правду? Надеяться, что дежурные обезьянника (а куда я еще мог попасть?) вызовут сразу большого начальника? Да скорее за мной инопланетяне прилетят! Поэтому я скривился, как будто от неожиданного приступа боли, обхватил голову руками и выдавил со стоном:    - Не помню! Не помню больше ничего! Вот только...    - Ладно! - невероятно спокойно и равнодушно принял мою амнезию товарищ. Черкнул несколько строк в мерзкой, землистого цвета бумаге, и толкнул мне заполненный лист: - Подмахни!    Особо вчитываться не стал, черкнул закорючку. Все равно после удара соображаю через раз на третий.    - Особый ярус, в топорики! - с особым шиком вынес решение "писатель", откидываясь на спинку стула.    - Подымайся, загребай манатки, - скомандовал тот, что постарше. - В семьдесят седьмом тебе самое место!    Повели куда-то тихими длинными коридорами, удивительно чистыми и застеленными половиками. Вверх, вниз, решетка, часовой, двери, вправо, переход, решетка, влево, не иначе, строители взяли у правительства подряд на развитие географического кретинизма в среде заключенных. Наконец передо мною открылась перспектива очень длинного многоярусного зала, такого высокого, что его потолок терялся в сумраке. По правой стороне шли окна с затемненными стеклами, по левой тянулся бесконечный ряд окованных железом дверей; картина с незначительными вариациями повторялась на каждом из пяти этажей, которые, в свою очередь, соединялись узкими железными лестницами-галереями.    - Получай задержанного, - бойко выкрикнул мой провожатый.    Где-то сверху застучали каблуки, и скоро маленький, болезненно тощий конвоир в туго стянутой ремнем серой солдатской шинели повел меня на третий ярус - как оказалось, на очередной, куда более серьезный обыск. По крайней мере, на этот раз меня заставили раздеться догола, облапали в разных неприятных местах, долго исследовали подкладку и швы на основательно обваленной голубиным пометом одежде, удивлялись крою, фактуре ткани, подошвам ботинок Gastein, а особенно - обычным носкам, даже не поленились вытащить из них и попробовать на зуб резиновую жилку. Только много позже я понял, что подобная конструкция если и известна, то лишь богатым буржуям, простые же люди используют специальные носочные зажимы-подтяжки, либо высокие, стягивающиеся под коленом гольфы.    Зато напрасными оказались опасения футурошока при виде застежек-молний, надзиратели оказались прекрасно знакомы с данным изобретением. Хотя это не помешало им вертеть рюкзачок из стороны в сторону совсем по-детски, как новую игрушку. Я страшно боялся, что отберут все, вплоть до стоптанных кроссовок, "отельного" спортивного костюма и грязных боксеров, однако необычный, явно заграничный гардероб явно озадачил, а возможно напугал местную тюремную обслугу. Так что они довольствовались "подарком" в виде початой пачки одноразовых бритвенных станков, да тюбиком крема для бритья.    Спустя десяток минут дверь камеры, массивная, как у сейфа, почти бесшумно захлопнулась за моей спиной. Немедленно раздался тяжелый, ахающий стук защелки, а сразу за ним с хрустом два раза провернулся ключ.    "Как-то слишком выходит солидно для КПЗ", - подумал я, без сил падая на привинченную к стене железную раму с переплетенными железными же нитями-пружинами.       \Следственная тюрьма Ленинградского управления ОГПУ-НКВД-МГБ-КГБ, находится на Шпалерной улице, 25. Сегодня - СИЗО-3.\    \Скорее всего, медная солдатская кружка времен первой мировой войны (их часто использовали как небольшой котелок).\    \Приказом ОГПУ N 315 от 14 августа 1924 г. введена фуражка с темно-синим околышем и краповой тульей, 30 декабря того же года Приказом ОГПУ N 456 - околыш краповый, тулья синяя.\    \Резиновая нить для одежды (в том числе и носков) используется в одежде с начала 20-го века. Но только к 1925 году фирма Dunlop Rubber наладила массовое производство недорогой и устойчивой к кипячению "резинки" (сначала из натурального, а потом искусственного каучука).    \"Непрерывная" застежка была запатентована еще в 1851 году, хотя более-менее современный вид приобрела к 1913. Американская армия заказала летние комбинезоны с молниями в 1917 году.\    В моем персональном застенке мокро, темно и адски скучно. Четыре шага туда, четыре обратно, асфальтовый пол, забранное решеткой тусклое окно у потолка, под ним крохотный рукомойник очень странного устройства: для того, чтобы из крана потекла вода, надо левой рукой все время нажимать на длинный деревянный рычаг. В углу чудо цивилизации - чугунный унитаз не иначе как царских времен. Ни прогулок, ни газет, ничего, даже морды надзирателя не рассмотреть.    Единственная забава - стирать тряпкой струйки воды со стен и лужицы с полу, да читать выцарапанные на стенах не особенно утешительные надписи типа "кто может, сообщите на Ивановскую улицу, 24, доктор Алтуров расстрелян". Встречались и варианты посложнее, например, в красном углу химическим карандашом наивная и явно неумелая рука тщательно прорисовала образ-икону, а также оставила каллиграфическую (насколько это реально в данных обстоятельствах) надпись "раба Божья Екатерина думает о своих деточках, которые молятся за маму святому Угоднику Божьему. Январь 1925 года".    Кроме этого интересны календари на стенах, во множестве "расчерченные" предшественниками. Самый длинный тянется на одиннадцать месяцев, начат чем-то острым, так сделана примерно треть, затем идет простой и чуть позже химический карандаш. Самый короткий - всего двадцать дней. Поперек последних не закрытых клеток мало обнадеживающая приписка: "Господи, прости мои прегрешения, иду в последний путь".    Паек не скуден, но растолстеть сложно. Около семи часов утра в окошечко двери просовывают небрежно отпластанный от чего-то очень большого кусок темного хлеба грамм на четыреста, по качеству отдаленно похожий на "фитнес" из будущего. В полдень полагается небольшая мисочка разваренной в отвратительную массу каши, обычно ячменной, но иногда выдают пшенку или даже гречу. Вечером, на ужин, тарелка жидкого как вода и гадкого до несъедобности типа-супа с волокнами капусты и опять каша.    Хорошо хоть зимняя одежда из синтетики влагу практически не набирает и греет неплохо. В этой малости странные порядки содержать арестантов "в чем и с чем пришел" сыграли мне на руку. А еще на пользу пошла самая обычная лень, из-за которой я не стал подниматься в номер отеля в 2014 году, чтобы выложить немногочисленные "гостиничные" шмотки перед прогулкой-игрой, а лишь зачекинился и забрал ключи от номера.    Самое удивительное и приятное: сохранились лекарства и презервативы - расстроенные моим непонятным шмотьем вертухаи просто не заметили их во внутреннем кармашке на молнии. Собственно говоря, я про таблетки и сам забыл, чуть не год назад мать собрала скромный комплектик "от всего", когда меня понесло на пару недель попугать рыбок в Красном море. После чего он так и болтался в рюкзачке, благополучно перенеся, кроме Египта, несколько командировок в Москву и бессчетное количество студенческих пьянок по турбазам.    Все остальное можно смело записывать по статье "проблемы". Особенно доставало отсутствие часов и тишина. Даже не так, а исключительно с заглавной буквы: Тишина! Не каждый день можно было расслышать лязг ключей, еще реже дикий, быстро заглушаемый крик, и только один раз я явственно разобрал содержание:    - Товарищи, братцы, на убой ведут.    Вот и догадывайся - матерого, измазанного кровью с ног до головы бандита тащат, ни в чем особо неповинного студента, вроде меня, пришибить хотят, или просто на психику давят, волю к сопротивлению у завсегдатаев подрывают.    И без того в голове не укладывается, как так можно - выдернуть человека натурально с улицы и держать в одиночке день за днем? Что тут вообще происходит, черт возьми? От дурости типа голодовки или разбивания головы об стены спасла болезнь. Без малого на две недели я свалился с чем-то похожим на тяжелейший грипп, переходящий в хронический кашель, если не сказать хуже. Если бы не принятая против осложнений таблетка антибиотика (оказавшаяся поразительно эффективной) - наверно, так бы и сдох, "не приходя в сознание".    А там настоящее избавление пришло: на допрос повели. Все те же лестницы, тихие переходы, решетки, тяжелые двери. У одной их них, на вид вполне обычной, конвойный остановился.    - Обождите, - он постучал в дверь, и почти сразу, не дожидаясь ответа, втолкнул меня в кабинет.    Даже смешно. Точно такая же камера-одиночка с раковиной и стульчаком, только освещена поярче, да вместо койки стоит пара столов и три стула. Думал, хоть портрет Дзержинского на стене будет, но, похоже, тут обходятся без лишней атрибутики.    Главный сюрприз сидел за столом. Мне и в голову не могло прийти, что следователем окажется молодая женщина. Причем не мощная тетка, "истинная большевичка", в перетянутой ремнями строгой кожанке и маузером в руках. А совсем наоборот, маленькая, худая шатенка лет тридцати. В меру симпатичная, с резкими чертами лица и тонкими губами без всякого следа помады. Перед ней на столе, кроме телефона и бумаг, начатая пачка папирос "Пушка", чуть поодаль стакан чая с одиноким ломтиком лимона, да тарелка с парой пирожных. Спокойно, по-домашнему, прямо как будто заявление пришел писать в деканат. Разумеется, если не обращать внимания на стены, да лампу, направленную в лицо по всем традициям жанра.    - Садитесь, пожалуйста, - начала следователь искренним, задушевным голосом, с первых же слов на ее лице явственно проступили симпатия и участие. Пододвинула ближе ко мне пачку: - Курите, не стесняйтесь. Нам надо много о чем с вами поговорить.    Не дожидаясь моего ответа, она вытянула папиросу себе, ловко смяла гильзу и жадно прикурила, вежливо выдохнув дым в сторону.    - Спасибо, не курю, - привычно отказался я, устраиваясь поудобнее.    - Какой интересный молодой человек, даже табаком не балуется, - чуть кривовато улыбнулась следователь. - И по обличию настоящий скаут!    Ну, наконец-то, возликовал я про себя. Вполне по-человечески все в прошлом, не зря ругали всяких солженицыных за очернение истории. А что до камеры - так работы много у ЧК, вот и не быстро дошла очередь. Сама же сидит в таком же каменном мешке без всякой роскоши, работает на износ, бледная вся, можно сказать, света белого не видит. Да быть того не может, чтобы я не уговорил такую милую, уставшую женщину поверить мне хотя бы на несколько часиков, пока специалисты не вытащат из тайника сотовый телефон. Надо только начать поаккуратнее... если бы не заросшее щетиной лицо! Я малость замешкался, от отупения в одиночке никак не мог решить, сразу рубануть с плеча: "родился в 1991 году, последнем, когда существовал СССР", или зайти издалека, с моего провала в прошлое, игры Ingress, учебы и жизни в Екатеринбурге.    Между тем, женщина задала следующий участливый вопрос:    - И зачем это вы связались с шайкой мерзких фашистов?    - Фашисты? Уже тут?! Кха-ха-ха! - зашелся я в приступе то ли хохота, то ли кашля. - Да что вы вообще о фашистах знать можете! Ведь пока гад Шикльгрубер пейзажики малюет где-то под мостом в Берлине! Короче говоря...- тут до меня дошло, что сказано несколько больше, чем оно того стоило. - Не знаю никаких фашистов, и знать не хочу. Я простой студент, просто не повезло...    - Та-а-а-кс! - резко оборвала меня следователь. - Вот счас-то все сходится!    Всего пара мгновений, и как подменили человека! Теперь в ее глазах плескалось одно лишь торжество и злоба. Резко раздавив папиросу о край стола, она резким щелчком отбросила окурок прямо на пол. Наклонившись ближе ко мне, выплюнула в лицо слова с брызгами:    - Так вот, гражданин Обухов Алексей Анатольевич, 1903 года рождения, стало быть студент, из потомственных дворян! Хватит заливать. Нам все решительно очевидно. Единственно верная для вас линия поведения - чистосердечно покаяться перед советской властью! И вот что, - в тоне женщины опять проступили нотки усталой нежности. - Мы не ставим к стенке врагов гораздо более матерых, чем вы. Вот, - она сделала широкий жест по направлению к окну. - Там работают люди, многие из них были приговорены к высшей мере, но они честным трудом очищают себя от прежних преступлений перед советской властью. Помните, наша задача - не карать, а ставить на правильный путь!    - Не знаю никакого Обухова...- вскочил я.    - Сидеть! - меня буквально подкосил резкий крик, а еще пуще многообещающий лязг двери за спиной.    - Ну, мы вас заставим признаться, - следователь опять перешла на доверительный тон, совсем как плохой актер в постановке провинциального театра. - Только себе же дороже сделаете. Запомните, гражданин Обухов, искреннее раскаяние поможет искупить вашу вину.    "И увеличит срок..." - мрачно закончил я про себя ее речь фразой из какого-то фильма.    Затем сквозь льющийся в глаза свет лампы явственно представил, как идиоты в кожанках находят тайник, забыв от радости смешные инструкции следователя, вытаскивают из ящика в первую очередь привычное и понятное - винтовку с патронами, с хохотом передают друг другу бутылку бело-финской водки, в то время как незамеченный в потемках смартфон хрустит под их каблуками, а микросхемы смешиваются с грязью и шлаком.    Уж не знаю, по какой статье нынче идет борьба против социализма с оружием в руках, но на пулю в мой затылок хватит с гарантией.       \Согласно некоторым источникам, именно такую надпись оставил Н. Гумилёв на стене камеры N 77 на Шпалерной 24 августа 1921 года.\    \Официально скаутское движение в СССР запретили 12 ноября 1922 года. С того времени скауты перешли на нелегальное положение. Окончательно разгромлена эта организация была только в 1932 году.\    \В советском скаутском движении существовали две крупные фракции - анархистов и фашистов. Сама же фашистская идеология зародилась в Италии в конце 1910-х гг., итальянская фашистская партия пришла к власти и установила диктатуру Муссолини в 1922 году.\       Тут я в полной мере осознал, какая это непозволительная роскошь - спокойно подумать о тщете всего сущего: вопросы полетели в лицо как стежки швейной машинки на китайской фабрике.    - Кто вас подначил к идеологии "Чёрных волков"? Когда?    - Место вашего проживания? Адреса?! Явки?!    - Кто был на скаутинге в Казани?    - Через кого вы получали агитационную литературу?    - С кем из членов ВКП(б) вы хорошо знакомы, и где они работают?    - Адрес и номер дома где вы встречались с Борисом Зеленовым?    - Связи с куратором из Берлина, господином Свежевским?    - В каких учреждениях белых правительств служили? Должности, звания?    - Кто такой Шикльгрубер и какие картины он рисует?    - Как относитесь к советской власти? Как это понимать: никак?!    Мелькали абсолютно дикие вопросы из анкеты, термины типа "Совет начальников отрядов", "Съезд объединённых патрульных" и "Совет инструкторов". Перечислялись фамилии как бы моих знакомых и друзей. Приводились слова уже арестованных скаутов, которые обвиняли меня в какой-то дикой чепухе, направленной на свержение социалистического строя.    Да черт возьми, что я в принципе могу ответить, если впервые в жизни слышу про скаутов в СССР? Для меня это не более чем природно-ориентированные детки из американских фильмов в забавных панамах защитного цвета! Подростки, которые, в сущности, ничуть не опаснее ежиков! Поневоле пришлось симулировать потерю памяти. Помогло мало, еще бы, после моего идиотского пассажа о берлинском художнике угрозы перемежались с уговорами, их сменял шантаж, за которым следовала смешная попытка подкупа папироской, и уже более серьезная - шикарным обедом для растущего организма "прямо тут, сию минуту".    Часа через три женщина выдохлась окончательно. Мило пощебетав с неизвестным мужчиной, вероятно мужем, по телефону на тему: "как я устала от проклятой работы, просто кошмар, но, мой милый, все равно тебя люблю, только сегодня обязательно купи хлеба к ужину", она, не прощаясь вышла. Вместо нее за меня принялся сменщик, неторопливый долговязый прибалт.    Грешным делом я подумал о классике: "будут бить, возможно, ногами". Заранее прикидывал, как сохранить почки и зубы. Последнее почему-то волновало сильнее, ведь импланты тут ставить не умеют. Но вместо мер физического воздействия следователь начал методично и многозначительно перечислять мне собранные за десять лет советской власти прегрешения скаутов. Говорил медленно и подробно, заглядывая в какие-то листы, исписанные разными почерками от руки, видимо доносы или показания разных лиц. Тон у него был такой, как будто он меня хотел сразить каждым из этих фактов. Лишь изредка просил дать оценку услышанному, искренне обижался и удивлялся моим ответам невпопад.    До сих пор интересно, какой реакции он ожидал от меня на документально заверенный свидетелями факт передачи аж целых восьмисот восьмидесяти пяти долларов на нужды коммуны в Салтыковке через сына литовского посла в Москве Георгия Балтрушайтиса? Ну, кроме идиотского смеха, разумеется?    Наконец, уже когда за окном стемнело, от меня отстали в покое. Прощальное напутствие, впрочем, не порадовало:    - Помните, гражданин Обухов, мы не будем торопиться, спешить нам некуда. Меньше шести месяцев дознание не идет, так что на год вы здесь прописаны. Советую вам хорошенько подумать и все обмозговать. Теперешнее ваше поведение к хорошему не приведет.    Лучше бы одолжили почитать научно-популярную книжку про скаутов!    Вернувшись в камеру, на адреналине расчертил кусок стены под свой, собственный календарь. Сразу с запасом, на двенадцать месяцев вперед. А потом... Завод кончился, и я упал на койку, с головой под одеяло, самым что ни на есть пошлым образом плача от обиды и бессилия. Очевидно, пока меня считают Обуховым, из дворян - не поверят ни единому слову, что бы я ни говорил. Спрячь я мобилку куда-нибудь в иное место, добросердечное признание выглядело бы более-менее уместно. Но дурость, по которой я умудрился засунуть смартфон рядом с винтовкой, подняла ставку до поистине смертельной, платить столь много я пока не готов.    Долго предаваться самобичеванию не дали. Дверь лязгнула: в камеру вбежали два надзирателя и стали стаскивать одеяло. Чего они хотели, я не понял, но пришлось собрать в кулак все силы для спокойного ответа:    - Мне мешает свет!    - Не положено!    Ушли, хотя волчок поскрипывал всю ночь.       \Б. Зеленов, глава советских скаутов, 1904 года рождения. Арестован 14 ноября 1926 года. На допросах категорически отказался от всяких показаний, получил 3 года концлагеря (Соловки).\    . Н. Свежевский, белогвардеец, в прошлом капитан лейб-гвардии, начальник Петроградской дружины. Курировал из Берлина ориентированный на итальянский фашизм "Опытно-показательный скаут-отряд" (одну из двух крупных фракций в советском скаут-движении).\    \Всего по делу скаутов в течение 1926 года было осуждено 40 человек. В основном они получили или по 3 года концлагерей, или по 3 года ссылки. Всего же только в московское скаутское движение было вовлечено от 4 до 6 тысяч человек.\    \Обычная практика - опасались попытки самоубийства.\       А на следующую ночь, или, скорее, очень раннее утро, вызвали "с вещами". Предположив, что расстреливать меня вроде как рано, да и не за что, обрадовался. Думал - попугали, попробовали взять "на слабо", но без доказательств решили снять с казенных харчей. Даже невольно заулыбался, когда вели мимо ярко освещенного буфета, за столиками которого, несмотря на ночь, питались несколько следователей, нарядных, подтянутых мужчин и женщин в полувоенной форме. Сытых и довольных своим превосходством.    Однако реальность оказалась куда прозаичнее. Как видно, полностью установив мою личность и степень прегрешений, администрация решила освободить ценную "семьдесят седьмую" под кого-то более важного. Мою же никчемную скаутскую тушку перебросили в общую камеру.    В отличие от глухой одиночки, тут выходящая в коридор стена имела широкие, забранные прутьями решетки окна, такой же была и сама дверь. Ни дать, ни взять - зоопарк. Едва переступив низкий металлический порог, я невольно замер. Радость "наконец-то хоть людей увижу" сменилась ожиданием страшной, и, как я помнил по книжкам, неизбежной прописки.    Тем более удивили первые тихие слова:    - Пожалуйста, раздевайтесь, товарищ, - ко мне навстречу в одном белье поднялся с лавки мужчина лет пятидесяти. В тусклом, только нарождающемся свете зари, проникавшем из двух окон на противоположной стене, его голова неестественно блестела лысиной. - Вы недавно с воли? Хотя пустой вопрос, и так ведь видно. Я камерный староста Фохт, Георгий Карлович, если вам угодно. Тут уже девятый месяц, веду бухгалтерию, коли так можно сказать, почти как до ареста, в Древтресте.    Не успел я толком удивиться, как он вытащил откуда-то из-за спины растрепанную тетрадь и быстро вписал в нее мою фамилию, имя, отчество и проставил номер:    - Будете семьдесят девятым, - и добавил, видя мою нерешительность: - Да вы не тушуйтесь, тут же "библиотечная" камера! Ничего не своруют, боже вас упаси, даже шутить про это не надо! Вон, посмотрите, - он показал рукой куда-то вглубь, - у нас свой академик-библиотекарь есть, Дмитрий Иванович, я вас позже представлю, конечно, если желаете. А пока пойдемте, постараюсь пристроить вас на место, только ради Бога, тихо, и не наступите на кого, люди же спят.       \Реальный человек, попал в заключение в 1927 году за шпионаж (вел переписку с родными в Германии, Латвии и Польше). Приговорен к 3 годам ссылки в Сибирь, отправлен в Туруханск.\    \По царской норме, в камеры такого типа размещали до 22 человек. Но 79 - это еще "по-божески", позже, в 30-х годах в подобные помещения "напихивали" до 120-130 заключенных.\    \Данная камера находилась в одном коридоре с тюремной библиотекой.\    \Имеется в виду Д. И. Абрамович (1873-1955), филолог-славист, палеограф, источниковед. Чл.-корр. РАН с 1921. К моменту ареста в начале 1927 года - главный библиотекарь ГПБ (Ленинград).\       Постепенно разглядел камеру, по сути большую, почти квадратную комнату, площадью квадратов в семьдесят. Потолок - слегка сводчатый, поддерживаемый посередине двумя тонкими металлическими столбами, серый, так что глазу не за что зацепиться. Зато пол устроен куда интереснее, вернее, до него еще надо было добраться. На высоте сантиметров сорока вся камера была покрыта настилом, на котором в определенном порядке лежали спящие: у боковых стен - в два ряда, головами к стенам, ногами внутрь камеры; посередине - головами к центру. Между границами каждых двух рядов оставалось по узкому проходу. В тех местах, где спали люди большого роста, зазора не оставалось.    Несколько человек приподнялись и с любопытством рассматривали меня.    - В этом проходе, налево, под щитами, третье место свободно. Ложитесь, - прервал мои мысли человек в белье. - Не будут пускать, пожалуйста, настаивайте, место там есть.    - Как под щитами? - в панике переспросил я.    - Ну да, на полу, - совершенно спокойно подтвердил бывший бухгалтер. - Да вы не удивляйтесь, все новички так начинают. Месяца через два, если Бог даст, не переведут куда-нибудь, переберетесь на верхний ярус.    Только тут до меня дошло, что под сплошной людской массой на нарах есть второй, не менее плотный слой людей. Делать нечего, аккуратно протиснулся между обращенными друг к другу ногами двух рядов и нагнулся к полу в указанном месте. Желание лезть в кучу спящих, ползком под доски, в вонючую темноту, резко пропало. Тем более за окнами постепенно светало, и я решил вернуться, докемарить на свободном пятачке у двери.    - Что же вы, товарищ? - опять приподнялся староста. - Не положено так, охрана ругаться будет.    - Не хочу беспокоить спящих, - попробовал оправдаться я.    - Так бы и сказали, что страшно с непривычки, - хмыкнул мой первый камерный гид. - Приспособитесь, хотя...- он задумчиво поскреб пальцами лысину, - одежонка у вас, товарищ, справная, организм молодой. Есть местечко получше, но рядом с уборной, так что там открыто окно все время, то есть неприятно пахнет и холодно. Зато не так тесно, пойдемте!    Мы протиснулись вперед до самой стены. Действительно, в углу располагались две койки, занятые спящими, между ними просвет сантиметров в тридцать. На полу - вообще никого.    - Берите тюфяк и ложитесь здесь, - староста с трудом подавил зевок. - Хорошее место, не кривитесь, еще благодарить будете. И ушел досыпать.    С трудом и отвращением я пропихнул соломенный матрас и занял свое новое место жительства. От унитаза, к которому стояла вечная очередь, по полу тянул густой, отвратительный запах. Каждые несколько минут шумел слив воды. Меня вновь охватило чувство унизительной безнадежности. На прежнем месте можно с ума сойти от одиночества, и тут не лучше, никуда не деться от людей, ползучей липкой вони, грязи, и... Черт возьми, да тут все в клопах! Только чудом, а скорее благодаря пройденной школе одиночки я сдержался от крика.    Заснуть все же не смог. Уже примерно через час в камере стало проявляться какое-то шевеление. Некоторые осторожно поднимались и приближались к умывальнику, становясь в очередь.    - Подьем! Подьем! - понеслись из коридора слова команд.    Поднялся и староста:    - Товарищи, пожалуйста, поднимайтесь, закуривайте!    Все зашумело и зашевелилось: послышались разговоры, смех, легкая перебранка. Мало с меня было миазмов туалета, теперь по воздуху поплыли сизые клубы удушливого махорочного дыма. Верхние щиты снимались, их вместе с тюфяками быстро и ловко вытаскивали куда-то в коридор, за решетку. Из-под них поднимались спящие на полу. В один момент в камере образовалась такая непроходимая толкучка, что непонятно было, как все эти люди умещались ночью, шутка ли, более чем по заключенному на квадратный метр!    Человек - это такая скотина, ко всему привыкает. Только что я сходил с ума от грязи и тесноты, которая не дает ни есть, ни спать, ни минуты покоя. К концу дня я чувствовал себя смертельно усталым, разбитым и мечтал о той минуте, когда, наконец, все утихнет, и можно будет отрубиться от реальности в коротком забытьи. Ночью, не имея возможности заснуть от духоты, вони, шума уборной, храпа, стонов и сонных криков соседей, с тоской ждал утра, когда, наконец, можно подняться. Но уже через пару недель, к собственному же немалому удивлению, я вполне освоился с совершенно невероятными по прежней жизни условиями.    Тяжелее всего оказалось привыкнуть к вездесущим вшам и клопам. Хорошо хоть им почему-то не слишком нравилась моя полная синтетики одежда. Тем не менее, пришлось освоить в полной мере искусство "выворачивания белья". Так тут называют смену лицевой и изнаночной стороны трусов по мере появления гнид в складках - с последующим тщательным вылавливанием и раздавливанием между ногтей паразитов, перебегающих поближе к теплому телу.    Спустя же месяц я научился находить некоторые плюсы в ситуации. Во-первых, сумел сильно поднять свой авторитет, благодаря предложению "псевдоэлектронной" очереди в туалет. Вместо того чтобы каждый день выстраиваться в колонну по одному перед одним унитазом, на стену пристроили самодельную досочку с тридцатью деревянными номерками, вешающимися на маленькие колышки. Около уборной прикрепили циферблат со стрелкой и тридцатью нумерованными делениями. Соответственно, желающие разбирали номерки, а после использования - цепляли обратно, заодно передвигая стрелку на следующее деление. Простая мера основательно уменьшила пустую толкотню.    Во-вторых, мне удалось поправить вопрос с питанием, своим и сокамерников. Надо сказать, тюремное меню удивляло меня еще со времен одиночки. Первое же дежурство по тюремной кухне ("обычных" заключенных тут широко привлекают к работам по уборке и благоустройству) открыло страшную поварскую тайну: что каша, что суп варятся паром, в специальных котлах под высоким давлением. То есть, при в общем-то достаточном количестве и калорийности, они начисто лишены витаминов. Сначала я отнес подобную глупость на слабость советской экономики и лень персонала, но... По странному совпадению оказалось, что из списков допустимых к передачам аккуратно вычеркнуты свежие овощи, яблоки, лимоны, ягоды, молочные продукты, - буквально все, что может поставить заслон на пути цинги и фурункулеза.    Уж не знаю, умышленно администрация ослабляет заключенных в надежде, что болезненная слабость и апатия быстро сломают волю к сопротивлению, или налицо убийственная безграмотность. В любом случае, терять здоровье я не собирался. Поэтому в ход пошли старые добрые проростки пшеницы, ржи, гречи, овса и прочих злаков. Чего уж проще, ведь в зерне особого недостатка не было, воды и жестянок тоже хватало. А результат оказался на загляденье, не прошло и пары недель, а камеру стало не узнать! С лиц ушел нездоровый землистый цвет, заметно сократилось количество пустых и глупых ссор "ни из-за чего", все чаще слышался смех.    А еще неделю спустя мне наконец-то повезло переехать с пола "наверх" и полностью влиться в пестрый, но потрясающе интересный коллектив "библиотечной" камеры. Каких только людей тут не было: полдюжины профессоров, преподаватели вузов; инженеры - химики, электрики, геологи, механики, путейцы; ученые, многие с мировым именем, архитекторы, историки, археологи, музееведы, музыканты; офицеры, армейские и флотские; наконец, много людей духовного звания. По вечерам устраивались лекции по темам типа: "Промысловые рыбы северных морей", "Производство стекла", "Что такое благодать Святого Духа", "Нержавеющие стали", "Современный взгляд на строение материи", "Анализ трагедии Гёте "Фауст", "Восстание 14 декабря со стратегической точки зрения", "На каком языке разговаривали Адам и Ева в Раю", "Родословная Козьмы Пруткова". Причем лекции читали лучшие специалисты своего дела!    Излишне говорить, что мои знания на таком фоне выглядели, мягко говоря, неказисто. Пришлось заняться фантастикой в самом прямом виде. А именно, как дошла очередь, часа три подряд рассказывать о компьютерах 21-го века, полупроводниках, интернете и прочих чудесах.    По части следствия, казалось, про меня просто забыли. По крайней мере, мой первый допрос оказался и последним. Поначалу я переживал, казалось, чего уж проще, одна-единственная очная ставка с другими скаутами, и все, мой вопрос решен! Исчезнет опасный для социализма Обухов, появится несчастный молодой человек, потерявший память от удара по голове при аресте, которого вроде как нет ни малейших оснований держать в тюрьме, или, совсем наоборот, необходимо срочно отправить в больницу на лечение. А уж там-то наверняка подвернется возможность продемонстрировать свою безопасность для окружающих, выбраться на волю и получить, наконец, обратно в свои руки неосмотрительно схороненный смартфон. После чего честно исполнить долг перед "народом и партией", то есть обратиться в соответствующие инстанции с нормальными доказательствами из будущего.    Однако полдюжины писем-просьб к следователю остались без всякого ответа! Как и несколько жалоб в вышестоящие инстанции. Несмотря на это, я не особенно волновался, происходящее по прежнему напоминало навороченный квест, и в глубине души я пребывал в полной уверенности, что в липовом насквозь деле "скаута Обухова" рано или поздно следствие или суд разберутся, а меня выпустят. Все же 27-ой год совсем не 37-й, я твердо помнил из учебников, что в это время никаких особых репрессий не происходило. Наоборот, на воле разгар НЭПа, в многочисленных кабаках и ресторанах вполне свободно жируют с ананасами и рябчиками самые настоящие буржуи, живут и работают многочисленные специалисты, открыты представительства иностранных компаний, зарубежные журналисты, как говорят, совершенно свободно ездят по стране.    Особенно меня успокаивал тот факт, что никто не выбивал из меня самого главного, королевского доказательства, которое постоянно фигурировало в книгах и учебниках про громкие процессы конца 30-х годов, а именно - "собственноручно написанного и подписанного признания вины". Если уж знаменитых большевиков мордовали ради этой малости смертным боем, до кровавых пятен на страницах протоколов, то меня-то точно не пощадят... Если, разумеется, кому-то на самом деле нужно сделать из меня Обухова. А раз нет, то придется просто ждать, пока чертовски неповоротливая чекистская бюрократия не обнаружит полного отсутствия улик и любых иных доказательств, да не выпихнет меня обратно на промерзшие улицы Петербурга.    Скоро у меня нашлось, чем занять свободное время: учебой. И ведь было чему! Редкий из моих соседей-заключенных не говорил свободно на двух, трех, а то и более языках. Мой же институтский английский, который я ранее полагал вполне сносным, на поверку оказался до неприличия ужасен.    За повышение образовательного уровня "изобретательного вьюноши со странными фантазиями о будущем в голове" с великим рвением взялся чудесный человек, профессор филологии Кривач-Неманец, седой как лунь, но сохранивший блестящий разум чех лет семидесяти пяти. До тюрьмы он служил переводчиком в комиссариате иностранных дел, поэтому обвинялся в "шпионаже в пользу международной буржуазии". По части языков он был экстраординарный специалист: бегло говорил на нескольких десятках, включая китайский, японский, турецкий и, естественно, всех существующих европейских. Соответственно, мне стоило большого труда убедить эдакого полиглота, что кроме шлифовки наречия Шекспира, мой бедный мозг сможет вместить в себя максимум немецкий и французский. Он-то по доброте душевной готовился преподавать вдобавок к ним греческий и латынь, чтоб вышло "не хуже чем в старой доброй гимназии".    Все равно мало не показалось: профессор подговорил сокамерников, и более со мной на родном языке никто не разговаривал. Книг на русском читать не давали, разве что газеты, глаза бы мои их не видели. Какая там вялость? Какое безразличие? Мелкая тюремная суета, очередь к шкафу с посудой, к котлу с кашей, все ненужное, глупое и досадное - шло за отдых. Вечерние лекции и минимальная физкультура - воспринимались как настоящий праздник. Зато прогресс в обучении не сравнить со школьным: более-менее общаться с сокамерниками по-иностранному я начал уже к лету, а к зиме мог похвастаться свободным английским, очень неплохим французским и вполне сносным немецким.       \В воспоминаниях В. В. Чернавина упоминается, что подобное приспособление было "внедрено" заключенными Шпалерки на его глазах, то есть в начале 30-х годов.\    \С начала 19-го века древние языки активно вытеснялись из гимназий, по состоянию на 1917 год греческий - преподавался только в одной на всю Российскую Империю. С латинским дело обстояло лучше, но не на много.\       Ближе к новому 1928 году я всерьез начал подумывать прихватить чуток испанского, но... Перемены в советских тюрьмах, как правило, внезапны и пессимистичны. Хотя надо признать, в годовщину моего провала в прошлое вечер начинался вполне весело и беззаботно. Для начала случилась неожиданно бурная перепалка на "языке любви" между паном Феликсом, обычно чрезвычайно учтивым и опрятным польским ксендзом, умудрявшимся поддерживать в достойном состоянии свою обносившуюся сутану, и отцом Михаилом, примерно столь же скромным и аккуратным православным священником. Кто бы мог подумать, что они разругаются чуть не до пошлой драки? И все из-за предков, как оказалось, бившихся смертным боем во времена польского восстания! Весело разнимали, а потом увещевали всей камерой.    Затем провожали на волю Штерна, австрийского подданного. Еще в 1923 году он и двое товарищей заключили с одним из петербургских заводов годовой договор в качестве специалистов по лакировке кожи. Хоть условия в СССР им не понравились сразу, все ж обязательства они исполнили честно и сполна. Но продлить отношения отказались, и... всех троих посадили на Шпалерку, сказав, что выпустят, когда они подпишут новый контракт. Сдаваться строптивые иностранно-подданные не хотели, извернулись и поставили в курс австрийского консула. Он вступился, но только за двоих, а третьего, еврея по национальности, оставил выпутываться самого. Так Штерн оказался забытым в камере на целых три года! И вот теперь сокамерники, из тех куркулей, кто получали из дома передачи, собирали "иностранцу" хоть какую-то одежду взамен его старой, давно истлевшей.    А потом неожиданно, по сути уже в нерабочее время, надзиратель вызвал моего учителя:    - Эй, гражданин Кривач, на выход!    - Неужели и меня к "Кукушке" сегодня, - побледнел профессор, поднимаясь с лавки.    Таким нелестным именем обитатели камер звали тюремную канцеляристку, некрасивую, обычно растрепанную барышню в короткой юбке, в обязанности которой вменялось объявлять тюремные приговоры.    Вернулся профессор быстро, не прошло и четверти часа. На мои расспросы просто протянул маленькую бумажку-квиток. В слабом, чуть колеблющемся свете электролампочки я сумел прочитать:    "Петроградская коллегия Г. П. У. признала гражданина С. П. Кривач-Неманец виновным по ст. 58 п. 4, и ст. 58 п. 6 уголовного кодекса Р. С. Ф. С. Р. и постановила приговорить С. П. Кривач-Неманец к высшей мере наказания - расстрелу, с заменой 3-мя годами заключения в Соловецком лагере особого назначения".    - Начинали по шестьдесят четвертой и шестьдесят шестой, закончили по пятьдесят восьмой, - пошутил он подозрительно бесцветным тоном, пока я пытался осознать смысл приговора. - Да только итог один.    - Но три года, это же совсем немного, - попробовал возразить я. - Можно сказать, амнистировали! Вы же в прекрасной форме, еще успеете на свободе погулять!    - Нет, Лешенька, - покачал головой старый чех. - Летом у меня был шанс пристроиться где-то на пересылке до холодов. А сейчас этапом, с моими больными легкими, да еще на Соловки... гарантированное убийство. Подлое, знаешь ли, не хотят своими руками дуло нагана в седой затылок толкать. Для этого у них, - он особым тоном выделил это слово, - припасены в достатке мороз, голод и шпана.    Трехлетний срок был, в общем-то, не слишком редок для узников "библиотечной" камеры, среди которых хватало пожилых людей. Следователи с ними не торопились, так что некоторые умирали прямо в тюрьме, буквально, от старости. К примеру, на второй день после моего перевода в общую камеру, немало меня напугав, скончался некий генерал Шильдер. По словам друзей, его держали в заключении за переписку с вдовствующей императрицей Марией Федоровной. Еще один старик уже несколько месяцев находился, что называется, на грани: худой как скелет на неразгибающихся ногах, голова совершенно лысая, желтая, покрытая редкими волосиками как у чудовищного птенца, ввалившийся беззубый рот, частичная потеря памяти. Иногда он впадал в длительное обморочное состояние, которое внешне ничем не отличалось от смерти. Раз за разом соседи ошибались и вызывали к нему как мертвому лекпома, то есть лекарского помощника.    Грешным делом, я считал такой порядок чем-то типа неизбежного уровня революционного зверства. Просто так отпустить контру выходит не по-коммунистически, но и наказать реально не за что. Вот и дают три года "шпионской деятельности"... Отчаянно жаль, что тут не принято брать в зачет время предварительного заключения, однако все равно, три года отработки на лесоповале не казались чем-то невероятно ужасным.    Однако сам факт замены расстрела "всего-то" тремя годами здорово меня напряг:    - Неужели все настолько плохо?    - Не хотел тебя пугать раньше времени, - ответил учитель, не поднимая взгляда от пола. - Сильных, молодых - хорошо, если треть возвращается. Для такого старика, как я, дорога в один конец. Уж лучше бы пуля! Но ты, - каким-то немыслимым напряжением сил он одернул себя и даже улыбнулся, - Ты молодой, за себя не переживай, вижу - хваткий парень, всегда вывернешься.    - Но как же так?! - в растерянности промямлил я. - Неужели они не понимают?!    Ничего более умного в мою голову не приходило.    - Знаешь, Алексей, - неожиданно перешел на тихий, едва уловимый шепот Кривач-Неманец, - как-то еще в двадцать третьем пришлось мне переводчиком выступать на одном интересном допросе... Тогда я еще им, то есть товарищам нашим, - он опять подчеркнул интонацией явно неприятное слово, - верил. Мне уж точно не судьба, а вот ты твердо запоминай. Есть во Франкфурте на Майне, найдешь, поди, Metzler Bank. Там снят в сейфе ящик отдельный, предъявить права на который может тот, кто назовется Oberst Ludwig Richter. Прямо так и никак иначе, буква в букву, дай, сейчас запишу, после зазубришь.    Профессор дотянулся до старой газеты и быстро вывел слова огрызком карандаша. После чего продолжил:    - Не беспокойся, документа никакого не спросят, просто порядок такой. Имени, конечно, мало будет для банкиров, так что запоминай пароль: Tatsachen gibt es nicht, nur Interpretationen. Все понял?    Я только смог кивнуть в ответ, повторяя про себя кодовую фразу. Дождавшись, пока я окончательно все уложу в голову, старый чех продолжил свой рассказ:    - Не знаю, что там точно, но ценность наверняка не малая. За эти слова пятерых убили, а потом еще и мой начальник с замом друг друга перестреляли. Лишь про меня... хе-хе, забыли, идиоты краснопузые. Думал, выберусь с очередной делегацией из совдепии, пригодится, чтоб старость не в ночлежке провести. Но не судьба видать, так хоть тебе сгодится, - он легко отмел мою слабую попытку возразить. - Не спорь со старшими, не надо. Обещай только, если сможешь, отомстить... За меня тоже!    - Все, что будет в моих силах, - без всякого пафоса подтвердил я.    Деньги казались сущей мелочью на фоне еще не случившейся, невероятной, но все равно неизбежной гибели такого выдающегося человека как Кривач-Неманец.    - Ничего, - он положил руку на мое колено. - Я свое отжил. А ты себя береги. И вообще... Совсем старый стал, дурака свалял. Забудь про месть, слышишь, забудь! Сможешь добраться до Германии, проживи все, что найдешь, в свое удовольствие, а о Совдепии думать забудь. Купи фольварк где-нибудь в Баварии, девку найди посимпатичнее, детей настрогай десяток. Вот... Вот это и будет самый лучший ответ большевикам!    - П-п-постараюсь, - пробормотал я, едва сдерживая слезы.    - А теперь давай на боковую, - резко сменил тему старый чех. - И так засиделись. Он откинулся на койке и как-то очень легко уснул. Наверно, именно так должны засыпать люди, до конца выполнившие свой долг.    Как его забрали, я не услышал, самым глупым образом продрых. Хотя не думаю, что профессор на меня за это в обиде. Скорее, наоборот, он явно собирал вещи украдкой, чтоб не разбудить, знал: я бы ни за что не взял от него прощальный подарок - шикарные немецкие калоши. Мой будущий счастливый талисман.       \По УК 1922 года Статья 64 -- "Организация террористических актов и сотрудничество с иностранцами", статья 66 -- "Шпионаж в пользу международной буржуазии", вошли в 58-ю статью УК 1926 года (части 4 и 6).\    \В. А. Шильдер, русский генерал, кавалер 14-ти орденов, директор Пажеского корпуса, Александровского лицея. Арестован по "делу лицеистов" и умер в тюрьме в 1925 году. Всего по этому делу было арестовано около 150 человек, их них расстреляно 26, среди них сын Шильдера Михаил. Жена Шильдера А. М. Клингенберг умерла в ссылке.\    \Объективные данные о смертности в Соловецких лагерях отсутствуют. Сами узники оценивали ее в пределах 35-40 %. По свидетельству генерала Зайцева, из 100 "каэров-трехлетников" первых "призывов" к моменту освобождения в 1927 году 37 умерли, 38 покалечены и лишь 25 покинули лагерь здоровыми (большинство из последних попали на "хлебные" лагерные места канцеляристов, кладовщиков, т. п.).\    \ Цитата из Ф. Ницше: "Факты не существуют, только интерпретации".\       Больше месяца я провел как в тумане. Вдребезги, в клочья и пыль развалилось тщательно выстаиваемое в глубине сознания убежище, в котором пряталась вера в справедливость и свободу. Стали нестерпимо смешными фантазии бессонных ночей, в которых я мечтал о самой малости - адвокате, свидетелях, да просто хоть каком-то суде! Хотя уже тогда разумом, по рассказам соседей прекрасно понимал - ничего, абсолютно ничего подобного на процессах ГПУ нет и в помине! Надежда умерла. Я забросил обучение, хотя педагогов по-прежнему было в достатке, прекратил тщательный уход за волосами и одеждой, перестал заниматься физкультурой, в общем, отчетливо покатился вниз, в тупость, грязь, к блохам и клопам.    Вытащил меня из депрессии, можно сказать, спас от гибели староста. Уже не тот, что принимал меня в камеру, а новый, неисправимый оптимист Семен Павлович Данцигер. Его отец когда-то имел в Минске кожевенный заводик с аж целыми пятнадцатью рабочими, и это стало натуральным проклятьем для сына. Сначала, сразу после национализации, Данцигер удрал в Пермь, устроился в какой-то кооператив, но там быстро вынюхали его торговое происхождение и выперли. Голодал, пристроился к какому-то кустарю выделывать кожи. Через полгода кустаря посадили за спекуляцию - скупку кож дохлого скота, но Семен Павлович сумел сбежать в Новороссийск и пристроиться грузчиком. На профсоюзной чистке какой-то комсомольский компатриот выскочил: "Так я же его знаю, у его отца громадный завод был". Выгнали и посадили за "сокрытие классового происхождения". Отсидел полгода, уехал в Петроград и устроил кооперативную артель "Самый свободный труд"... Вот тут-то его и арестовали за дачу взятки.    Сперва этот "великий комбинатор" пытался обойтись внушением, наверно, в его голове просто не укладывалось, как молодой парень может сломаться из-за такой малости, как старик-учитель. Тогда как он сам сумел пережить куда более страшные удары судьбы: смерть родителей от болезней, а скорее от неустроенности и плохого питания, гибель воевавшего за белых брата, и еще многое, накопившееся за десяток лет борьбы за существование. Но осознав тщетность простого пути, Семен Павлович немедленно изобрел иной сильный ход. А именно, поселил рядом со мной новенького, веселого, жизнерадостного сверстника, студента-филолога, Диму Лихачева, попавшего в Шпалерку за шуточную поздравительную телеграмму от имени Папы Римского.    Банальный стыд оказался куда сильнее логики и здравого смысла. Именно он заставил меня очнуться и привести себя в порядок. Жаль, что уже через несколько дней наша зарождающаяся дружба оборвалась навсегда - "Кукушка" наконец-то добралась до меня:    - Обухов, в канцелярию! - однажды долбанул сапогом по решетке надзиратель. - Подымайся скорее, там, знаешь, ждать таких не любят!    Без всяких дальнейших слов он сопроводил меня в незнакомую досель комнату, где я наконец-то смог собственными глазами убедиться, что реальный облик легендарной канцеляристки как нельзя лучше соответствует прозвищу. Впрочем, голос у нее оказался наоборот - сильным и приятным.    - Слушали дело гражданина Обухова Алексея Анатольевича, по обвинению его в преступлениях, предусмотренных статьями 58 пункт 11, - она скороговоркой прокуковала шаблонный текст. - Постановили признать виновным в преступлениях, предусмотренных указанными статьями и заключить его в концентрационный лагерь ОГПУ сроком на три года. Дело сдать в архив. Распишитесь...    Кукушка положила лист отпечатанной бумаги на стол, основным текстом вниз. Я потянулся перевернуть, прочесть приговор своими глазами. Надзиратель резко одернул:    - Не задерживй, у меня нет времени с каждым воландаться!    - Мне по этой бумаге три года жить, - возразил я, все же переворачивая злосчастный документ.    - Напрасно сомневаешься, Обухов, - скривилась канцеляристка. - Можешь вообще не подписывать, ничего из этого не изменится.    Не споря, быстро пробежал глазами текст, тщательно запомнил номер дела и дату. Кривач-Неманец специально предупреждал, что без указания этих цифр любое обжалование не имеет даже крохотного шанса на рассмотрение. Вписал в строчку для подписи свое настоящее имя - Алексей Коршунов, поставил закорючку... уже как осужденный.    - Ну что встал! - грубо поторопил надзиратель. - Иди, собирай вещи, завтра по этапу!       \По УК 1922 года взятка считалась контрреволюционной деятельностью, соответственно наказывалась "вплоть до расстрела".\    \Д. С. Лихачев - Чл.-корр. АН СССР по Отделению литературы и языка, действительный член многих зарубежных академий. Во время учебы в Ленинградском университете участвовал в шуточном кружке "Космическая Академия наук". Арестован 8 февраля 1928, в октябре 1928 получил по ст. 58, п. 11 пять лет лагерей.\    \Статья 58-11. Всякого рода организационная деятельность, направленная к подготовке или совершению предусмотренных в настоящей главе преступлений, приравнивается к совершению таковых и преследуется уголовным кодексом по соответствующим статьям.\    \Только 27 июня 1929 г. Политбюро переименовало концентрационные лагеря ОГПУ в исправительно-трудовые. То есть до этого момента слово "концлагерь" использовалось вполне официально.\       3. Путевые заметки    Бирзула, апрель 1930 (3 месяц до р.н.м.)    За окном смеркалось. Как будто подстраиваясь под угасание дня, все реже звучал перестук колес на стыках, ощутимо замедлился бег телеграфных столбов. Вдоль дороги потянулись замызганные заборы и сараи. Рельсы начали ветвиться стрелками, уходящими в обветшалые, но многочисленные ремонтные или погрузочно-разгрузочные закутки. Неожиданно, совсем рядом с составом проплыла монументальная "свечка" странного здания красного кирпича с несвежей, но все же белой отделкой окон и вычурных фронтонов. Очень небольшое, немногим длиннее вагона, оно высилось вверх на целых пять этажей. И почти сразу за ним потянулся верный признак крупной станции - невысокий асфальтированный перрон, за которым под грубой коричневой штукатуркой скучало двухэтажное здание вокзала.    Состав остановился, потом чуть сдал назад, и опять дернулся вперед, как будто поудобнее устраиваясь на месте.    - Станция Бирзула, - сквозь негромкий металлический лязг буферов и сцепок донесся из коридора голос проводника. - Остановка сорок пять минут.    Бросив завистливый взгляд на безмятежно спящего Якова, я все же решился размять ноги.    - А чего ж так долго-то? - выйдя в коридор, окликнул я кстати вывернувшегося проводника. - Вроде невеликий городок.    - Время ужинать, - удивился он моей недогадливости. - Вы-то товарищ, ежели кушать захотите, так в местный ресторан-вагон сходить извольте-с, он тут совсем недалече, третий вагон, только через первый класс пройти. Коли заказать чего изволите-с, принесем в сей же час. А пассажирам из жесткого в буфете на вокзале подают-с.    - Снова все звери равны, - тихо пробормотал я себе под нос. - Но некоторые равнее других.    Чуток поколебавшись между ленью и любопытством, я решил следовать последнему.    В воздухе над перроном пахло туалетом и дымом. Из передних, ближних к паровозу зеленых вагонов к вывеске "буфет" бойко, почти бегом тянулись желающие поесть. Добравшись до засиженной мухами стойки, я чуть не поперхнулся от уже, было, забытого лагерного запаха. Однако толпа, ничуть не смущаясь, быстро разбирала единственное доступное блюдо - вареную перловку без капли жира с тощей селедкой по цене рубль с гривенником. Насколько я успел понять нынешние советские реалии, весьма адекватное предложение. Хотя не уверен, стали бы такое жрать собаки из моего родного 2014 года.    Собравшись, было, уходить, я заметил в стороне вывеску-указатель: "Буфет для пассажиров первого и второго классов". Я уже прикидывал, как доказывать свою принадлежность к привилегированному сословию, но вход оказался свободным для всех. Чуть более приятные ароматы, на столах, покрытых пестрыми, удачно маскирующими пятна скатертями, стоят цветочные горшки, украшенные розовыми и лиловыми лентами. И всего несколько посетителей! Причину такого "счастья" я понял, как только взял в руки меню: капустный суп, жареная рыба с картофельным пюре, кофе и булочка с маслом стоили целых девять рублей. То есть недешево даже для такого буржуя, как я, и чуть не в пять раз дороже среднепаршивых одесских забегаловок!    Экономия мигом отправила чувство голода в далекое, слегка эротическое путешествие. Положив роскошную обложку тисненой кожи с одиноким желтым листочком отпечатанных на пишмашинке расценок обратно на стол, я тихо смылся в шумную суету перрона... Чтобы немедленно попасть под прессинг небольшой стайки попрошаек-беспризорников лет 5-10. Отбиться стоило немалого труда и полудюжины медных монеток. Впрочем, надо отдать должное, процесс облегчения карманов шел весело, можно сказать, с улыбкой, да и окружающие относились к детям удивительно спокойно и по-доброму.    Тем временем очередь в буфет успела рассосаться, однако у пассажиров немедленно нашлась новая забава - вооружившись огромными, чуть не полуведерными медными чайниками или котелками, а то и двумя-тремя, как видно для соседей, они толпились вокруг будки с выведенной белой краской надписью "Кубовая", сложенной из кирпича еще в имперские времена. Хотя выдавали там отнюдь не "кубы", а кипяток. Система работала на самообслуживании: два высоких бака с кранами, соответственно для горячей и холодной воды, знай только подставляй посуду.    И только тут я, наконец, понял, чего не хватает в картине провинциального вокзала! Где же неизбежные, встречающие каждый поезд торговки снедью и навязчивые спекулянты нативными сувенирами?! Почему бабульки в расшитых платках не продают успевшим оголодать за пару-тройку часов пути товарищам самостряпные пироги, вареные яйца, домашнюю сметану? Куда подевалась воспетая в железнодорожных сагах синюшная картошка и жареная курица? Как страждущие обходятся без неизбежной закуски, в смысле маринованных и соленых огурчиков?    Может быть, продавцов просто не пускают на перрон? И стоит поискать вкусный, горячий калач с другой стороны вокзальных дверей? Не откладывая мысль в долгий ящик, тем более что вокзальный колокол уже отзвонил первое предупреждение, я быстрым шагом пересек полупустой зал ожидания и... в остолбенении замер на крыльце.    Привокзальную площадь, всю, с окрестными улицами, плотно забивала чудовищная орда. Опрятные с виду телеги перемежались в кучами наваленных прямо под открытым небом узлов, корзин, свертков, а то и вообще, сомнительной рухляди. В проходах, а то и прямо поверх скарба, мельтешили толпы разновозрастных детей. Кто-то просто играл, другие возились вокруг маленьких костерков, третьи занимались починкой своих вещей, или иным попутным ремеслом. Хозяева, судя по всему, местные крестьяне, сидели в рядок около закрытого на амбарный замок окошечка кассы.    - Вот значит оно как, - пробормотал я.    Одно дело читать о коллективизации в учебниках или газетах, совсем другое - видеть результаты жестокого социального эксперимента буквально, лицом к лицу. Хорошо хоть в относительно сытом тридцатом! Что же тут будет твориться через пару лет, в разгар Голодомора?    - Лес рубят - щепки летят, - продолжил вслух, но тут же поймал злой взгляд патрульного.    Его напарник пошел дальше, выразительно поправив ремень винтовки и стряхнув шелуху семечек с губ, он развязано посоветовал:    - Шли бы вы отсюда, товарищ... к поезду.          Бизула []          До своего вагона я добрался со вторым колоколом.    - Напоили лошадку, повезла, - встретил меня проводник. И улыбнулся с откровенной хитринкой. - Не изволите-с из ресторан-вагона чего?    - Изволю, - я не смог удержаться от местного сленга. - Но завтра с утра, пожалуй. Сегодня никак, надо доесть то, что из Одессы прихватили.    - Ну как изволите-с, - охотно согласился проводник. - В котором часе подать-с?    - Часиков в девять приносите, - я обозначил время, скорее чтобы отвязаться от докучливого сервиса, чем рассчитывая что-то получить на самом деле.    И сразу отвлекся на презанятнейшее зрелище: невысокая женщина лет тридцати пяти, кажущаяся миниатюрной, даже несмотря на изрядную полноту, буквально тащила по проходу на своих плечах нажравшегося до положения риз краскома. Его неприятное, лошадиное лицо с усиками скобочкой болталось из стороны в сторону на каждом шагу, мутный расфокусированный взгляд скользил по обстановке и людям без всякого смысла.    "Где-то я его видел", - мелькнула мысль.    Петлицы с ромбом, однако большой начальник, канта нет, ГПУ... Курилко! Главпалач Кемской пересылки! Бывший гвардейский офицер белой армии, потом коммунист и чекист! Любитель маршировки, криков "Здра!" и холодных карцеров, выстойки на комарах и, вообще, практик убийственно черного юмора. Сколько прекрасных людей остались навсегда в мерзлой земле по его вине!    Пока я изображал соляной столп, женщина умудрилась не только проволочь "гражданина начальника" мимо, но даже заволочь мерзкое тело в купе. Через неплотно закрытую дверь я мог видеть, как она, молча и сосредоточенно, стягивает со своего сваленного на диван мужа, а может быть, и любовника, сапоги, галифе, следом - грязный заблеванный китель. Затем, собрав вещи, она скрылась за дверью уборной, из которой сквозь выходящее в коридор матовое стекло послышался шум набираемой в раковину воды.    Сколько она там будет стираться? Минимум пяток минут? Хватит времени заскочить, придавить подушкой лицо и подождать, пока затихнут конвульсии! Непроизвольно я сделал шаг к дверям, другой... и, резко взяв себя в руки, пошел в свое купе.    Какой смысл брить волоски по одному, когда надо отсекать голову? Зачем делать из прохвоста героя, погибшего от руки недобитой контры? Ведь я-то точно знаю, недолго виться сволочной карьере, скоро шлепнут свои же, и сильно надеюсь, справятся куда раньше кровавого "тридцать седьмого".    Однако поворочаться перед сном в этот вечер мне пришлось изрядно...       \Каждые 60-100 километров паровоз нуждается в заправке водой. Машинисту (особенно не слишком опытному) бывает порой сложно подогнать локомотив под заливочную систему водонапорной башни.\    \Ныне станция Котовск Одесской области (переименована в 1935 году).\    \На практике отличить петлицы ГПУ (поле крапового цвета) от малинового (пехота РККА) практически невозможно, поэтому все ориентировалось на кант - в РККА он был черный, а в ГПУ малиновый.\    \Согласно мемуарам Д. С. Лихачева, Курилко служил в белой армии не более пары месяцев.\    \Курилко был снят с должности уже в мае 1930, попал под следствие и ближе к осени расстрелян, более того, в конце июля этого года по всем лагерям зачитали приказ коллегии ОГПУ о "произвольщиках и белогвардейцах в лагерях", после чего режим был существенно смягчен (так называемая "Соловецкая оттепель").\       4. Неравная игра    Карелия, конец мая - начало июня 1928 года (23 месяца до р.н.м.)    - Следующий! Вещи к осмотру!    Послушно, с неторопливой покорностью бывалого лагерника я поставил на низкую лавку предусмотрительно развязанную скрипуху с барахлом. Что делать, нравы у кемской шпаны простые, можно сказать душевные, поэтому вещички заключенные таскают с собой, всегда, хоть на работы, хоть в центрокухню. А если дневальным назначен обколоченный старик, и нет надежного соседа - на дальняк "совещаться" с чемоданом шастают, нормальная практика недоразвитого социализма.    Но едва ли подобные сложности волновали красноармейца-охранника, который небрежно шурудил мозолистой крестьянской ладонью в "как бы моих" скудных пожитках, выискивая что-нибудь запрещенное между парой успевших в камень зачерстветь кусков серого хлеба, оставшихся от выданного на пять дней пайка, кальсонами, портянками и прочими необходимыми для выживания мелочами. Не обнаружив криминала, он глянул на чуть мешковатое, но почти новое пальто, роскошный заячий треух, и потерял ко мне всякий интерес.    - Стройся, не задерживай, - равнодушно поторопил сзади нарядник, бывший комсомолец-передовик.    Еще недавно с досмотром, а при малейшем подозрении обыском выходящих на хозработы никто не заморачивался. Многие обходились без конвоя вообще, все равно не находилось идиотов, готовых бежать в зимнюю стужу. Однако с приходом весны условия резко ужесточились. Краткий промежуток между таянием снега в лесах и открытием навигации на Соловки администрация концлагеря не без оснований считает "последним шансом на побег". Поэтому внушающих подозрение каэров и уголовников во избежание соблазна за периметр не выпускают вообще. Работать на волю идут лишь имеющие заложников, то есть женатые, с детьми, те, кто готов вытерпеть любые лишения, но не подставить под удар родных и близких. Ну и, разумеется, правила не писаны для пристроившихся на теплые места блатных типа меня.    Наряд у нас небольшой, всего пять человек. Ждать недолго.    - Конвоиров! - выкрикнул начальник конвоя.    От строя красноармейцев отделилось два парня. Один небольшой, сухопарый, с острой крысьей мордочкой. Другой - здоровый, краснощекий, явно немалой силы.    Двинулись споро по брехаловке, чуть не в ногу миновали затянутый в колючку створ ворот, по дамбе и мосту вышли на материк. В такт шагам под досками настила гати захлюпала вездесущая грязная жижа. Примерно через километр свернули направо, с единственного местного большака на набитую с зимы вдоль ручья тропинку-дорожку, едва проехать возку. Как миновали ведущую из Кеми на лесозавод узкоколейку, мужики расслабились, задобрили конвоиров махрой, да пошли кучкой с разговорами, попыхивая поганым дымком, так километра через два не спеша добрались до березняка. Урок на день - два воза веток, обычно такой дают на двоих. Но что делать, если желающих размяться, да набрать свежих травок для настоев оказалось заметно больше, и каждый готов заплатить бригадиру за такую возможность два-три рубля?    Перед началом, как водится, свалили баулы в кучку - так и ветки ломать сподручнее, и конвоирам спокойнее, когда пожитки и еда под их присмотром. Уселись в кружочек, закурили еще по одной, кроме меня, разумеется. Перекусили кто чем, заодно я похвастался об удаче, дескать, оставляют меня в Кеми на лето, а то и на весь срок, для закрепления эффекта поделился дефицитом - топленым маслом. Немыслимо щедро по местным понятиям, но с моим "керосиновым местечком" можно позволить себе и не такие закидоны. Далеко ходить не надо, мой сменщик уж второй год сушит сухари, пересыпает толченым сахаром, да раз в месяц отправляет мешок с оказией в Ленинград, жене и трем малым детям.    Наконец наряд разбрелся по заросшей мелколесьем опушке, конвоиры, лениво отмахиваясь от немногочисленных весенних комаров, наблюдали за процессом. В мою сторону практически не смотрели - в их понимании я пристроился куда лучше не только местных вольняшек, но и заводских рабочих Ленинграда. Таких буржуев гнать с лагеря будешь - жаловаться начальнику пойдут, чтоб срок набросили.    И зря!    Поработав для приличия часик, я отошел чуть дальше обычного, быстро накинул пальто на подходящий куст, сверху пристроил шапку, и под таким сомнительным прикрытием рванулся вдоль все того же ручья в сторону больших деревьев. Ждал немедленного окрика, но добрых полминуты конвой ничего не замечал! Впрочем, крика не было и после - сразу выстрелы. Но достать из винтовки мелькающего среди стволов сосен человека на без малого полутора сотнях метров? Да это фантастика!    Хотя подстраховаться не мешало:    - А-а-а-а! Су...и! - закричал на весь лес. - Уби-и-и-ли!    Сам же пригнулся еще ниже и метнулся в сторону, за бугорок. Пусть погоняются лишнюю четверть часа в расчете на премию за бегунка, а не сразу возвращаются в лагерь с докладом. Ведь время в моем положении не деньги, время - жизнь.    Расчет тут простой. Если посмотреть на карту, то побережье Белого моря идет почти "вертикально", то есть с юга на север. Главная и, по сути, единственная местная транспортная артерия - железная дорога до Мурманска неторопливо извивается между болот, скал и рек параллельно морю, заходит в город Кемь, от которого по "деревянной", то есть вымощенной стволами деревьев дороге до Кемперпункта на Поповом острове двенадцать километров "направо-вверх", то есть на северо-восток.    Леса около лагеря уже основательно повывели, так что за вениками мы ушли подальше как от моря, так и от большака на Кемь, то есть километра на четыре "налево-вверх" или на северо-запад. Таким образом, до магистральной железки, на которой меня будут ловить в первую очередь, напрямую остается не более четырех-пяти километров, но уже не дороги или тропы, а настоящей карельской тайги, в которой одолеть за час более трех километров нереально даже бегом. Хорошо хоть серьезных болот и озер не ожидается - побережье неплохо подсушили ручьи.    С другой стороны, мои конвоиры каторжников бросить не могут, а бежать с ними со всех сил побоятся. Далее им нужно поднять тревогу (на выстрелы внимания никто не обращает, вокруг лагеря и без того палят день и ночь), командиру собрать отряд, погрузиться на оставшуюся в наследство от американского экспедиционного корпуса полуторку White TBC и поехать в Кемь, так как телефонной линии, по счастью, до туда проложить не успели. Скорость на дороге местные шумахеры держат чуть быстрее пешехода, иначе поездка по скользким доскам закончится в ближайшем кювете. Так что ранее чем за пару часов они до станции нипочем не доберутся.    Оттуда до места моего предполагаемого выхода из леса останется километров восемь-десять по насыпи железной дороги. Верховые лошади по шпалам скакать не умеют, значит, потопают бойцы "рабоче-крестьянской, непобедимой и героической" пешком и с песней. Все про все выходит четыре часа, вероятнее, пять, а то и шесть, торопиться тут не любят, а одиночный побег за серьезную проблему не считают. Таким образом, я должен успеть с хорошим, аж двукратным запасом.    Следующая и, скорее всего, главная угроза имеет четыре ноги и прекрасный нюх. А также скверную привычку гнаться тихо, без лая, а догнав - удерживать добычу на месте под угрозой немедленного растерзания. Не думаю, что местные гэпэушники собрали в Кеми чемпионов породы, но свежий след собачки держать обязаны. Поэтому "железка" для меня не только проблема, но и спасение. Только на ней можно надежно сбить преследователей с толку.    Бежал я практически налегке: в скрывавшемся досель под пальто и курткой худеньком рюкзачке "made in China" аккуратно уложены два килограмма самодельного пеммикана, то есть смеси из примерно равных долей сушеного мяса, толченых сухарей, сушеного молока и сала, спрессованной в плитки по размеру спичечного коробка, каждый из которых завернут в папиросную бумагу. Остальные четыре кило растолканы по внутренним карманам куртки, специально нашитым из многоцелевой полушерстяной байки. По прикидкам, на сутки должно хватать четыре сотни грамм подобной сверхкалорийной смеси, таким образом, запас рассчитан на две недели пути. Остальное сущая мелочевка: соль, спички, обмылок, пара смен носков и плавок, тех несносимых полусинтетических вещей, что провалились со мной из 21-го века, накомарник собственного плетения, несколько самодельных стрелок для компаса, складной нож, десяток крючков, плотно закрытая склянка со смесью керосина и махорки, да маленький бутылек с нашатырем. Сверх того, вокруг живота обмотано метров двадцать тонкой, но очень прочной веревки, плетеной из лучшего конского волоса, взятого из хвостов молодых рыжих жеребцов.    Все прямо как на тренировке в прошлом, ничего не мешает воздуху свободы! А уж он-то пьянит крепче спирта, оставляя в голове только одну мысль: ушел! Ушел! Ушел! И лишь где-то на самом краю сознания бьется в такт шагам непонятно где слышанный куплет:    Идет охота на волков,    Идет охота...       На адреналине я буквально летел через загроможденный буреломом лес. Баррикады стволов, сучья, лужи, пни, кустарник, сбившиеся в лед остатки зимнего снега, молодая поросль - все преодолевалось прыжками! Лишь километра через полтора я малость выдохся, а заодно вспомнил, чем грозит самый никчемный вывих. Но все равно, небольшое болотце, из тех, где нога проваливается по колено в мокрую подушку из травы и мха, форсировал бегом, благо даже не пришлось сверяться с компасом - прошедший невдалеке поезд стуком колес четко обозначил направление.    К железке выскочил неожиданно, огляделся, и сразу отскочил обратно за деревья - метрах в двухстах по шпалам шла парочка сомнительных граждан, хорошо хоть от меня, да еще и подходили к повороту, но все равно неприятно. Отдышался, переложил припасы из карманов в рюкзачок, стянул и отжал промокшие верхние штаны, чтоб подсушились, пока суд да дело. Позаботился о песиках: собрал небольшой веник из молодой елки, густо замазал его махоркой с керосином. Затем, убедившись в отсутствии прохожих, забрался наверх, на насыпь, заметая следы прошагал сотню метров в сторону Ленинграда, оставляя за собой не очевидные, но все же заметные мазки из отпавших хвоинок.    После небрежно спрыгнул на противоположную от лагеря сторону и побежал дальше, на запад, почти полкилометра до кстати подвернувшегося болота. Там обновил махорку на венике и "замел" им уходящий в воду след, отметив свой путь радужными керосиновыми разводами. Сам же вернулся к насыпи, высоко поднимая ноги и ступая след-в-след, тем более что пожухлая прошлогодняя трава не сохранила точных отпечатков. Добравшись до рельсов, стянул с ботинок калоши "от товарища Кривача", а освободившиеся подошвы измазал в отработанном масле и угольном шлаке. Внес, так сказать, запах паровоза, насколько я его себе представлял.    И припустил неспешными скачками со шпалы на шпалу в противоположную от северной столицы сторону, тщательно избегая наступать на желтый песок балласта. Что, впрочем, вряд ли имело какое-то принципиальное значение после первого же благополучно пропущенного встречного состава.    Скоро "железка" преподнесла мне второе не слишком приятное открытие. Первоначально я ожидал увидеть тут обычную социалистическую небрежность и запустение. Однако судя по состоянию пути, его содержали не хуже, чем коридоры в Шпалерке. Всё ухожено, откосы не только выкошены, но и кое-где выложены мозаикой с серпами и молотами. Каждый километровый столбик покрашен, понизу оконтурен звездочкой из кирпича, цифры разборчиво прорисованы свежей краской. Запасные рельсы, пахучие шпалы, свежепропитанные душистой смолой креозота, завезены загодя и сложены в ровные ряды. Подобное состояние подразумевало постоянный неусыпный контроль!    Километров через пять впереди замаячил знак, скоро я смог разобрать непонятную "печную" надпись "закрой поддувало", а чуть позже из-за поворота показался мост через небольшую речушку. Аккуратная, выписанная каллиграфическими буквами табличка сообщила название - река Спиридоновъ. Лучшего варианта ждать нельзя, поэтому я разделся до пояса, оставив, впрочем, на ногах ботинки во избежание травм ступней на камнях, аккуратно пролез между шпалами вниз в собранный из бруса короб мостовой фермы, повис на руках и спрыгнул вниз, прямо в неглубокую, но ледяную воду. Аккуратно, стараясь не поскользнуться, прошел вниз по течению за поворот, там и выбрался на берег.    Расположился на краю леса, с удобством, под доходящими до самой земли ветвями огромной ели. Наломал лапника на подстилку, на ноги, которые мне нынче нужно беречь пуще глаза, намотал байку с "многоцелевых" карманов, подвязал веревочками а-ля крестьянин, обул калоши. Наблюдать за железной дорогой не рискнул, мало ли какой нюх у собак. Хотя это больше похоже на паранойю, но, говорят, параноики в среднем живут дольше.    В память об обильном завтраке (а также более чем калорийной еде прошлой недели) скудно заморил червячка плиточкой пеммикана, да чуток пожевал, чтобы сбить аппетит, пестиков - молодых сосновых побегов. И пристроился к теплому стволу - оплетать в сетку кистеня подобранный в речке камень-голыш весом в добрые полкило. Сдаваться ни чекистам, ни их четырехлапым коллегам-зверям я не собирался при любом раскладе. Года в тюрьме оказалось более чем достаточно для понимания - двадцатые годы не просто жесткие, они откровенно жестокие, тут нет места моральным нормам 21-го века. Сочувствие в ЧК проявляют исключительно к своим, заметно реже - к "социально близкой" уголовной шпане, у которой есть хороший шанс отделаться десятком гематом да парой лет к сроку. Каэров типа меня гэпэушники и их прихвостни для начала избивают до полусмерти, а потом показательно, мучительно достреливают на глазах всего лагеря.    Только покончив с изготовлением оружия, я позволил себе натянуть накомарник и задремать.       \Скрипуха - корзина, узел, торба, чемодан.\    \На дальняк - в туалет.\    \"Брехаловка" или "Невский проспект" - центральная улица Кемперпункта.\    \Попов остров - Красный остров - Остров Октябрьской революции. Ныне носит название Рабочеостровск. Место расположения Кемской пересылки (Кемперпункта).\    \Из-под паровоза прилично сорило на путь горящими хлопьями шлака и кусками пылающего угля. Поэтому знаки "закрой поддувало" устанавливали перед деревянными мостами в обязательном порядке.\    \Закон, карающий побег за границу смертной казнью, был издан много позже, 7 июня 1934 года, но реальность в этой части УК заметно обгоняла теорию (побег рассматривали как государственную измену, соответственно и карали).\       Проснулся неожиданно поздно, от холода, судя по всему, сильно за полночь. Нервное напряжение подготовки к побегу, да и самого рывка не прошло бесследно. Но хочешь не хочешь, а нужно следовать плану. То есть выходить обратно на железку и плюхать по ней все дальше и дальше на север.    Почему такой странный маршрут, да еще в одиночку?    Как сошел снег, вполне прозрачные намеки от соседей-каторжан повалили ко мне чуть не ежедневно. А что, парень здоровый, неплохо одет, с едой и деньгами. Вот только... уж не знаю, большая половина из этих доброхотов пытались всего лишь заработать премиальную пачку махорки за раскрытие заговора или меньшая. От любых вариантов я отказывался сразу и наотрез.    Это только кажется, случись что без напарника - сразу сгинешь без следа. Побег совсем не турпоход, тут, спасая друга, не выйдешь к деревне и не вызовешь вертолет МЧС с врачами и психологами. В наличии всего две опции: тащить травмированного или заболевшего партнера на собственном горбу или... пристукнуть без мучений. Несложно угадать реальный выбор, увы, жизнь далека от сказок.    Кроме того, из священников и интеллигентов в третьем поколении отвратительные бегуны. Даже настоящая контра, офицеры, белая кость... тьфу! Я был поражен, насколько низки их реальные физические кондиции. Нет, на коне да с шашкой или с винтовкой - у меня нет против них ни единого шанса. Зато по части лошадиной спортивной выносливости... Такое впечатление, что приличного кросса эти господа ни разу в жизни не испытали. А я, однако, не так давно пробегал на летних и осенних спортивных сборах полсотни километров за день. Зимой на лыжах и того более!    Про побег с урками и говорить нечего. Конечно, с опытом и выносливостью у них все хорошо, такое впечатление, что естественный отбор оставил в живых только самых сильных и ловких. Но спасибо фильмам 21-го века, насмотрелся и наслушался. Стать живой консервой желание отсутствует.    С направлением дела обстоят еще проще. Уголовники бегут строго на юг, в родной Ленинград. На севере, в Мурманске, как и на западе, в Финляндии им делать абсолютно нечего. Риск для них далеко не смертельный, поэтому большая часть нагло ломится в товарняки, а то и пассажирские вагоны, надеясь скорее на удачу, чем расчет. Везет, кстати, нередко - если верить рассказам, примерно одному из десятка. Скорее всего, потому, что гэпэушники гоняются за ними с ленцой.    На восток направляются исключительно отчаянные хлебопашцы, у которых семьи сосланы в Сибирь. Чекиста или неудачно подвернувшегося вольняшку за горло, деньги в карман, а дальше бесследно раствориться в кочующих по стране толпах "беспачпортных" лапотников, тем более что поезда в те края никто толком не проверяет. Уж за Байкалом можно поискать настоящий крестьянский рай без помещиков и коммунистов - скрытые глубоко в тайге деревни, где в достатке есть хлеб, молоко и американская мануфактура, а покой охраняется своей дружиной с японскими винтовками.    Совсем иное дело каэры. Им, вернее нам, путь один, в Финляндию. Причем "отсюда" туда пробираться ближе и, возможно, даже проще, чем из Ленинграда. Напрямую всего-то две с половиной сотни километров. Но непроходимая тайга, реки, озера и болота стерегут надежнее всяких заборов. Более-менее обитаемые места тянутся исключительно вдоль рек, например, таких, как Кемь. Там наезжены дороги, нередки деревеньки, хутора, да и вообще встречаются люди. Можно зайти в крестьянский двор, магазин и свободно купить хлеба, рыбы или какой другой снеди. Неделя пути, и вот она, страна Суоми, только обойди заставу. Идиллия...    Если забыть, что в ГПУ служат не окончательные идиоты, быстренько выслать засады на все ключевые точки у них ума хватит. Слабая надежда и на местных жителей. Каждому, кто сдаст бегунка властям, обещана нехилая награда, например десяток пудов муки. С эдаким богатством семья может жить в достатке и неге целый год. Поэтому крестьянушки не просто ждут, когда оголодавший каторжанин придет просить хлеб, нет, при известии о побеге многие выходят в леса на охоту за человеком аки за зверем.    Так что как все нормальные герои, я собираюсь идти в обход: рвануть по железке на сотню-полторы километров севернее, ближе к Кандалакше, а уже оттуда уходить вдоль реки Канда на запад. Крюк изрядный, но, во-первых, граница там куда как ближе, чуть более сотни километров, во-вторых, ГПУ в жизни не придет в голову искать меня в тех краях! Причем по железке я планирую передвигаться ночами, уже достаточно светлыми, и пока все нормальные люди спят, делать до восхода волчьим скоком, а то и просто бегом километров сорок-пятьдесят.    За подобными оптимистическими размышлениями я не только успел выбраться из леса, но и, шутя, отмахал пяток километров по шпалам. Для удобства разделся до термобелья, самое то при температуре около плюс пяти, поэтому бежалось легко, совсем как на тренировке, и я надеялся без труда наверстать график, сбитый поздним стартом. Непосредственная опасность, казалось, миновала - ну нельзя же в здравом уме и твердой памяти поверить в способность собак взять мой след после всех хитростей. Да еще учитывая чуть не десяток прошедших мимо поездов, и то, что я постарался не оставлять вещей со "своим" запахом - оставленные вместе с торбой кальсоны и портянки были чужими, а брошенные пальто и шапка обильно обработаны керосином "от вшей".    ...Спасло меня только чувство голода, черный цвет термобелья и удачное направление ветра. Для перекуса я перешел на неторопливый шаг, поэтому смог загодя почуять подозрительный запах дыма.    - Неужели засада? - беззвучно прошептал я сам себе. - Или рабочие какие заночевали?    Хотя для беглеца разница невелика, попадаться нельзя ни тем, ни другим. Но и останавливаться не дело. Оглянулся назад - стена недалекого леса надежно скрывала мой профиль. Бесшумно переставляя ноги, я двинулся вперед, и внезапно совсем рядом, буквально метрах в двадцати справа, на взгорке, почти вплотную к низкой в этом месте насыпи проявилось яркое пламя костра, по всей видимости, ранее скрытое каким-то препятствием. Рядом легко угадывалось не маленькое строение, изба или сарай. Но самое плохое - люди, освещенные колеблющимся светом пламени, носили на голове островерхие шлемы и не думали спать!    Стараясь не дышать, я развернулся и беззвучно отшагал назад, всеми силами стараясь избежать хрустящих кусков шлака. Выбеги на них с размаху, да еще предупреди топотом, чтобы успели приготовиться стрелять - все, пи..ц.          Засада []      
   Вариантов не много. Слева, на сколько я мог рассмотреть под светлым даже ночью карельским небом, простиралось болото. Уходить надо в лесок справа и обходить по большой дуге... С простого и понятного пути опять в бурелом и болота? Выждать до утра, пока уйдут? А если нет, терять день? Решить не успел, гул и свет позади возвестили о приближении очередного состава. Молнией сверкнул дерзкий план: под его прикрытием пробежать мимо бивака!    Сказано - сделано, тем более вся подготовка - залечь за кустами, чтоб пропустить паровоз, добавить черноты на и без того далеко не чистые лицо и руки. И ходу! Заодно прикинул, есть ли шансы зацепиться за вагон - все же плохо ехать лучше, чем хорошо идти. Пристроился раз, другой... Увы, без шансов, как ни медленно идет состав, а свой "тридцатник" в час он делает уверенно, прыгать на такой скорости без риска выбить сустав способны только каскадеры в кино. Подловить бы на подъеме или резком повороте, да откуда им взяться в этом крае озер и болот.    Но, так или иначе, к моменту появления трех хвостовых огней я успел отбежать на добрую сотню метров, самое время отдышаться. И только тут прояснился размер проблемы. Насыпь шла промеж двух болот, краев которых я попросту не мог разглядеть. Таким образом, после ухода состава моя тушка будет выделяться на фоне светлого неба как на экране! Пришлось наддать еще, а потом без сил свалиться под насыпь и, отдышавшись, чуть не час тащиться на карачках по мокрой от росы траве.    Следующее приключение не заставило себя долго ждать. В медленно накатывающих с востока лучах рассвета навстречу мне рысила парочка подозрительных типов. Загодя, пока не заметили, я удалился за деревья и скоро смог услышать обрывок разговора, впрочем, ничего связного, один лишь пацанский мат. Выбраться не успел - следом за разведкой показалась основная группа, аж полтора десятка урок. Попасть в лапы таким, пожалуй, еще хуже, чем бойцам РККА.    - Прямо в гости к солдатам ведь идут, - констатировал я факт. - Хотя пока передовых пацанов повяжут, остальные разбегутся.    Тут до меня дошло, насколько удачно разбит бивак! С пригорка, да перед болотами с обоих сторон, вся железка как на ладони чуть не на километр вперед. После рассвета уголовничкам не поможет даже разведка, от винтовки не убежишь промеж кочек по колено в воде, без спешки, с упора достанут за много сотен метров. Да и с обратной стороны костер не напрасно прикрыт. Подобных совпадений не бывает, это не случайный лагерь, а выверенное место засады! Причем не персональной, на меня, любимого, а... постоянной! Зря, выходит, я так сильно за собак переживал, у местных гэпэушников и без зверей дело неплохо поставлено.    Обдумывая новую концепцию охраны лагерей, опять перешел на бег, разумно предположив, что после прохода банды путь так или иначе будет свободен. Однако как следует разогнаться не удалось. Сначала пропускал встречный пассажирский, а потом, уже пол лучами взошедшего солнца, вообще уперся в одинокого, как и я, пешехода, споро идущего на север с модным брезентовым рюкзаком за плечами. Пришлось сбавить темп, чтобы оставаться позади на грани видимости - совсем как в будущем на трассе автомобилисты, опасаясь засад ГИБДД, пристраиваются за водителем-донором.    Надо сказать, расчет оправдался сполна. Сразу за небольшим однопролетным мостиком через реку с оптимистичным названием Летняя моего лидера "взяли", причем очень даже грамотно: один из патрульных вышел навстречу из леса, а второй - остался в засаде, аккуратно держа путешественника на мушке. Понять суть проверки в деталях я не сумел, слишком далеко, но дотошность неприятно удивила. Бумаги разглядывали чуть не с лупой, а потом еще обыскали с ног до головы. Но все же, в конце концов, отпустили, отжав в свою пользу какую-то жестянку.    - Как же уголовники прошли мимо, - спросил я сам себя. И тут же с легкостью ответил: - Ворон ворону глаз не выклюет, полюбовно договорились.    Двоим-то бойцам против сильной и отчаянной банды ночью никакие винтовки не помогут. Шутя подкрадутся и возьмут в ножи. Увы, за моей спиной не следовал отряд кавалерии Соединенных Штатов. Плюнув в сторону патруля, я резко свернул в сторону, заранее прикидывая, как замочить минимум вещей на переправе.    Обратно к насыпи я вышел часа через четыре, уставший, изъеденный комарьем и страшно злой. Зажатая в тесных скалах речка оказалась хоть и узкой, но глубокой, быстрой и ледяной в самом буквальном смысле этого слова - в тени под скалами тут и там белели белые наросты. О броде не приходилось и мечтать, пришлось связать из хвороста плотик для вещей, и плыть, толкая его перед собой полсотни метров наискосок, до "проходимой" расщелины в сплошном камне берега. Путешествие вдоль железной дорогие нравилось мне час от часу все меньше и меньше, но сил хватило только выбрать хорошее место для сна.    Поспал часов шесть, позавтракал и решил повторить опыт гонки за лидером, похоже такой метод передвижения куда спокойнее, чем шарахаться ночью от каждого куста с риском влететь в засаду на ровном месте. Благо в "донорах" особой проблемы не было. Не Пикадилли, разумеется, но раз в час-два кто-нибудь да проходил. И все бы ничего, но... скорость груженого барахлом пешехода - малость не то, на что я рассчитывал свои пищевые запасы. Плюс к этому, тяжело скрываться от всех первым. С одной стороны, дело житейское - пару раз при виде меня кто-то успевал прятаться куда быстрее, но с другой - обнадеживать себя не стоит, патрули наверняка подробно расспрашивают легальных путников о подозрительных встречах.    Несмотря на все опасения, десяток километров удалось миновать на удивление спокойно. Ни рек, ни болот, вот только справа стылое море приблизилось чуть не вплотную к дороге, резко сужая тем самым свободу маневра, а слева лес постепенно переходил в скальник, сомнительное счастье, случись бежать от патруля. А затем из-за поворота вынырнула странная конструкция: невысокий столбик, на нем желтое "солнышко" диска с черно-белой каймой по краям и желтый фонарь, да уходящий вдаль долгий ряд проволоки, столбиков и роликов.    - Вот же бл..ть, не иначе, станция рядом! - я не смог сдержать мата.    Делать нечего, только воровато оглянуться, да коротким аккуратным прыжком запрыгнуть на гранитную глыбу, покрытую тонким слоем скользкого мха. Первую из шального нагромождения, ведущего куда-то наверх. Хорошего я не ждал, но окаянная реальность карельской природы превзошла все досель испытанное. Поверх хаоса неохватных каменюг каким-то чудом росли сосны, а между ними - заросли можжевельника и непонятных кустов, через которые приходилось не проходить, а продираться. Для пущей остроты впечатлений то тут, то там открывались гигантские ямы - настоящие ловушки, наполненные талой водой.    Поскупись я когда-то на ботинки с подошвой Vibram, скорее всего, история моего побега здесь бы и закончилась. Но высокие технологии 21-го века не подвели, я сумел забраться на хребет - необходимо было понять, сколь велика станция или, иначе говоря, какого размера петлю вокруг нее мне придется заложить в свой маршрут. И убедился в ошибке: под горой, спускавшейся вниз крутым обрывом, простиралась не станция, а тривиальный разъезд, то есть участок двойной железнодорожной колеи.    Однако как он был оборудован! С обеих сторон, у стрелок - ладные двухэтажные домики-башенки с широкими окнами. Вдоль стороны, выходящей на море, и промеж путей отсыпанные песком дорожки и керосиновые фонари на столбах. А еще чуть не два десятка бойцов ГПУ, обстоятельно изучающих снизу, сверху и с боков вагоны товарняка. Отменная бы из меня вышла отбивная, сумей я прошлой ночью забраться в поезд!    Ночевать пришлось среди камней - прыгать по ним в сумерках представлялось особо циничной формой самоубийства. Укрывшись в расщелине, я рискнул развести костер - от берега дул сильный ветер, на западе же простиралось бескрайнее море скал и деревьев без малейших признаков присутствия человека. Запарил в подобранной на железной дороге жестянке сосновой хвои, впервые за три дня попил горячего. Заодно устроил постирушки, ведь уж в чем-чем, а в воде недостатка не ощущалось.    Пока ломал сосновые ветки для оборудования спального места, не удержался, попробовал откусить от мягкой и влажной на вид полоски, тянущейся с места слома между корой и собственно древесиной. И не удержался от восклицания:    - Черт возьми, вкусно-то как!    Такое и в доброе время не грех попробовать в охотку, а уж после нескольких полуголодных дней так вообще за деликатес! Сладко и сочно, плевать, что с изрядной горечью, отдает смолой и вязнет в зубах.    И тут я припомнил булку нативного карельского хлеба, выменянного за керосин у вольняшки из местных, скорее из интереса, чем реальной надобности. Он подкупил меня красивой, поджаристой коркой, но стоило разломить - мякиш натуральным образом высыпался в вовремя подставленную ладонь, так что бросать в рот его пришлось отдельно. На мой удивленный вопрос пожилой карел ответил как само собой разумеющееся:    - Так то от коры, всего четверть хозяйка ложит, - и торопливо зачастил, в опасении, что я откажусь от мены: - Не сумлевайся, паря, добрый хлеб. У нас все так едят. Вот на Лехте-озере всю половину корой кладут!    Ободрав от корней до высоты собственного роста окрестные сосенки, я стал обладателем целой кучи весьма недурной еды. Насытившись продуктом в оригинальном виде, и не представляя процесса превращения коры в муку, решил сварить кашу. Не прогадал! Масса разбухла, стала однородной, и сдобренная кусочком пеммикана показалась настоящей пищей богов.    Именно в этот момент, с сытым желудком, в тепле, я окончательно перестал сомневаться в успехе: дойду! Обязательно дойду!       \После советско-финской войны 1939-1940 года большая часть прилегающей к реке Канда (и городу Кандалакша) общины Салла была присоединена к Советскому Союзу.\    \Молодая заболонь сосны (а также березы и многих других деревьев) пригодна для употребления в пищу (особенно весной). До середины 20-го века в Сибири заготавливалась в большом количестве, также значительное место занимала в рационе карелов и якутов.\    \Переработанный фрагмент из романа Евгения Рысса "Шестеро вышли в путь", действие которого происходит в Карелии в 1920-е годы.\    \Как ни странно, мне не удалось найти в мемуарах узников (и беглецов) с Соловков, ББК и окрестных лагерей упоминаний о использовании заболони в еду. Хотя документальных фактов "еде из коры" в Карелии более чем достаточно, начиная от "Калевалы" и заканчивая записками К. Бергштрессера, В. Дашкова, Ф. Ладвинского, и др.\       Проснулся с рассветом, прекрасно отдохнувший и полный сил. Допил настой, подкрепился остатками каши. И уже час спустя шагал по изрядно надоевшим рельсам вперед, на север. Скоро попались и очередные путешественники. По полотну навстречу мне неторопливо двигались двое мужиков, один постарше, лет под 50, второй помоложе, лет 20-25. Оба невысокого роста, одеты в невыразимое буро-серое рванье и лапти, лица заросли давно не стрижеными бородами. Весь их багаж состоял из микроскопических узелков. Скрываться в горах от таких колоритных персонажей мне показалось совсем уж лишним.    Подходя, они дружно, чуть не в один голос поздоровались со мной. Я ответил и на всякий случай широко улыбнулся. Наверно, необычность моей мимики придала старшему решительности. Он остановится и спросил:    - Хозяин, а у тя спичек нетути?    Чего-чего, а этого добра я взял с запасом. Незаметно сбросив в кармане с руки петлю кистеня, вытащил уже початый коробок:    - Держите, уважаемый.    Мужик, было, протянул руку, но враз конфузливо отдернул:    - Тако бы и махорочка имейца? Я ж об спичках токмо так, глянуть, каков ты человек есть.    - Увы, - развел я руками. - Понимаете ли, не курю совсем, - и доверительно добавил, так как давно убедился, что в некурящего парня местные не верят наотрез. - Врачи запретили, сказали, и года не протяну, если не брошу немедля.    - Вон оно че, - протянул собеседник, явно пытаясь осознать полученную информацию. - Мы ж ден пять как не курили. Тянет тако, не дай Господи!    - Погодите чуток, - я вовремя вспомнил, что в советской стране курят примерно то же самое, чем я собирался отпугивать собак. - Курить-то, и правда, не курю, а вот приятели иногда балуются.    Сняв рюкзак, залез в боковой карман и выудил заботливо завернутую в промасленную папиросную бумагу пятидесятиграммовую пачку. Отсыпал добрую половину в трясущиеся, покрытые трещинами и мозолями руки. Мужики мгновенно свертели из куска газеты самокрутки, прикурили и, окутавшись клубами удушливого дыма, уселись прямо на оголовок рельса. Я пристроился напротив с вопросом:    - Вы хоть откуда такие будете? Из лагеря поди освободились?    - Та нет жеж, по вольному найму мы, лес валили, - охотно отозвался молодой, рассматривая мою некурящую персону с тем же старанием, что появляется у детей на экскурсии в зоопарк при виде фиолетового языка у жирафа. Вроде давно знакомая по картинкам животина, а взяла и удивила на ровном, можно сказать, месте.    - Насилу тока живы вырвались, - мрачно добавил старший.    А младший тут же дополнил с издевкой:    - Заработать собирались! Вот оно и получилось, - он протянул вперед свою ногу в рваном лапте, из которого во все стороны торчали ошметки обмотки. - Весь заработок такой жеж.    - Ох ты, Господи! - широко перекрестился его напарник. - Нонче вона люди бают, в лагере-то лучшее, чем на воле. Хлеб, кашу дают. А на воле чо? - он с видимым наслаждением затянулся, - вот те и вся воля туточки. Здеся куш вербовшики посулили, а хлеба, одежи нету, жить негде, гнус жрет поедом али мороз кусает, до дому начальник не пущает, документу нипочем не дает. Мы ж ево Христом Богом молили, пустите, видите ж, мрем тута. Отощавши еще с дому, сил нету, а баланы пудов пяток тянут, а то и поболе. А их ж по болоту тягать! Ну, пожалел он нас, все ж тако добрый человек, дал документу. Тако идем таперича, тута хлеба просим, тама еще чо. Верстов сто почитай на чугунке проехали, нету боле денег совсем. Не чаем как до Питера добрести.    - А в Питере чо? - зло сплюнул молодой. - Накормят тебя в Питере, как жеж.    - В Ленинграде накормят, - вмешался я в перепалку. - Большой город, не откажут, а лучше к ремеслу пристраивайтесь, - вспомнив историю, продолжил: - Только не вздумайте на Украину или в Поволжье идти, недавно слышал от ученых друзей - голод там ожидают великий через два или три года.    - Тако будем сызнова христарадничать, - покорно согласился старший, совершенно не обратив внимание на предупреждение.    - Одежу чаял справить, - удивительно, но молодого парня тоже не заинтересовали слова о голоде. - А теперь домой голышом придем. Ну, пошли чо ли?    Двое вольных граждан СССР поднялись на ноги. Старший умильно посмотрел на меня:    - Можа хлебца лишку найдется?    - Хлеба нет, - ответил я, поднимаясь вслед за ними. - Но знаете, я же ученый-биолог! Мне и не нужен хлеб совсем, вот, - я протянул горсть захваченных пожевать в дороге подсохших кусков "подкорья".    - Не, - враз поскучнели мужики. - Благодарствуем, но режка-то у нас есть покуда, только ей и пробавляемся. Да только силы с нее нет вовсе!    На этом и расстались. Как ни хотелось мне расспросить о выживании на подножном корму крупнейших в мире специалистов этого дела, русских крестьян, но неуместно, как-никак назвался типа-ученым, вредно усугублять странности, когда за спиной застава на заставе. Но странное безразличие, выказанное мужиками по поводу грядущих событий, накрепко врезалось в память. Разгадка пришла лишь много позже: научным языком - я превысил горизонт планирования, а говоря проще, нельзя напугать грядущими ужасами тех, кто, без малейшего преувеличения, живет словами "а кабы к утру умереть - так лучше было бы еще".    Едва уйдя за поворот, я перешел на бег - хотел догнать лидера, старика с козой на веревке. Да еще сзади замаячили какие-то дорожные рабочие, не иначе, обходчики. Кто разберет, что у них на уме, и какие в их тусовке приняты расценки за бегунков. Но старания не помогли, спокойных километров вышло до обидного мало. Впереди показался невысокий, но длинный мост через реку, аж на двух быках, и я с ходу свернул в лесок - подыскивать наблюдательный пункт.    Против удивления, моего "донора" никто не задержал ни с ближнего конца, ни с дальнего. Пропыхтел дымом паровоз навстречу, затем реку пересекла группа неплохо одетых мужчин, поболтавшая о чем-то минут пять с догонявшими меня обходчиками, и опять поезд, только уже попутный пассажирский. Хоть как рассматривай сооружение, нет ни постоянного караула в специальной избушке, как на Кемском, значительно более крупном мосту, ни тайной засады в лесу, как на мелком мостике через Летнюю.    Немалая радость - пробежать километр за пять минут куда лучше, чем тащиться в обход полдня. Заодно можно утолить жажду в реке с название Поньгома, даже в таком насыщенном ручьями и болотами краю тяжело без фляги. Всего-то спуститься по заботливо выкошенному с осени откосу...    Чтобы нос в нос упереться в позевывающего патрульного! Дрыхли, су...и!    Кистень, предусмотрительно зажатый в кулаке правой руки "всегда когда возможно", вылетел вперед натурально от испуга, то есть быстрее, чем я успел подумать. Есть, однозначно есть польза от тренировок, которыми я баловался несколько последних дней, пережидая длинные вереницы вагонов и некстати бредущих людей. Главное, попал более чем удачно - голыш смял скулу и висок уже немолодого, скверно бритого бойца в выцветшей гимнастерке и буденовке.    На мгновение я впал в ступор, но мат пополам с яростным рычанием от вывернувшегося из-под низкого моста напарника заставил действовать: я что было сил рванулся навстречу к уже прикладывающему винтовку к плечу чекисту, прикидывая, как бы половчее нанести удар кистенем. Безуспешно - использовать мозг в таком деле явно вредно, пока "долетел", пока замахнулся - противник пригнулся, пропуская снаряд над головой, и даже спустил курок, но, к счастью, он явно не учел мою скорость, а то и вообще по лагерной привычке рассчитывал стрелять в спину бегущему. Так или иначе, моя голова, а может, грудь, уж не знаю, во что он там целился, успели миновать дуло, к счастью, лишенное штыка.    Еще доля секунды, и откормленный в 21-ом веке без малого центнер, успевший ужаться за время пребывания в СССР всего лишь килограмм на пятнадцать, впечатался в заметно более легкое тело, легко снося его в реку. Причем винтовку этот гаденыш так и не выпустил, до последнего пытался передернуть затвор! Пришлось прыгать следом и наваливаться сверху... Никогда не думал, что смогу кого-нибудь утопить, а вот, случилось же!    Вылез из реки, за шкирку вытащил на камни внезапно потяжелевший организм. На удивление и этот не молод, минимум лет тридцати, вдобавок куда больше похож на конторского работника, чем на бойца. Вместо аккуратного армейского галифе - стеганые ватные штаны, одна штанина снизу порвалась в борьбе, поэтому хорошо видны шикарные кожаные сапоги. Петлицы со знаками различия отсутствуют вообще, хотя звезда на буденовке в наличии.    - Так это ж местный ВОХР!    То есть охрана, набранная из осужденных по разным статьям работников "органов". Я-то полагал, эти сволочи только в лагере службу тянут, а, оказывается, их на волю в секреты отпускают. С души сразу отлегло, одно дело лишить жизни крестьянского или рабочего паренька, чуть не насильно призванного в ряды "непобедимой и легендарной". И совсем другое - пришибить гадину, скорее всего, вчерашнего убийцу, насильника или грабителя, которого принадлежность к партии и ГПУ высоко вознесла над всеми иными кастами заключенных.    Однако рефлексировать некогда, да и после того, что пришлось увидеть и испытать в лагере... Короче говоря, блевать и стонать ни капли не тянуло. Куда больше меня волновал тот факт, что после гибели патруля за виновным обязательно устроят грандиозную охоту со всем возможным прилежанием. Или хуже того, объявят приз за голову. Бочку керосина, центнер муки, телегу пряников... Да мало ли в мире всеобщего дефицита ништяков, ради которых местные будут охотиться за моим скальпом как фанаты за новым айфоном?    То есть, оставаться надолго под мостом категорически вредно для здоровья. Но и бросать все как есть глупо, наоборот, нужно тщательно прибраться, и пусть начальники догадываются, сами по себе вертухаи ушли глушить первач в ближайшую деревню или плывут в Белое море на прокорм трески. Кстати, о зеленом змии как о черте, только вспомни, и он немедленно объявится. Одного взгляда на засаду хватило, чтоб понять - не спали местные воины-охранители, а спокойненько, с колбаской, сальцем и соленым огурчиком пользовали самогончик из пузатой, как бы не двухлитровой бутыли зеленого стекла, для порядка поглядывая, не крадется ли через реку враг, не ползет ли по шпалам моста добрая подательница "млеко, яйки, курка, шнапс!".    Впредь будет вохре наука: не пей на посту!    Не удержался, отпластнул толстый круг полукопченой неопознанного сорта, ломоть хлеба, соорудил бутерброд да полез на насыпь, пока свидетели не пожаловали.    Открывшаяся картина, мягко говоря, не порадовала. На запад, вверх по течению, наверно больше чем на километр протирался прямой как стрела перекат. Течение не казалось особенно сильным, скорее всего, из-за изрядной ширины русла, глубина тоже не пугала, выше колена, ниже пояса, может, где-то больше или меньше. Но при этом дно сплошь усыпано крупными валунами, примерно с голову человека и более, кое-где они громоздились грудами, в других же местах выступали цельные скалы.    На востоке ситуация не сильно лучше. Поворот русла заметно ближе, всего пара сотен метров. Вроде бы каменюк поменьше навалено, но, скорее всего, просто река сужается и становится глубже. Что пнем об сову, что совой об пень, тащить трупы по такому месиву на глазах любого путника больше похоже на самоубийство. Разве что положиться на удачу... так не три же раза подряд, учитывая барахло и продукты!    Спрятать в ближайшем лесу? Найдут в два счета по следам. Притопить под мостом? Мелко, в солнечный день дно сверху видно как на ладони. Сбросить в реку ниже по течению? Уже получше, но в устье наверняка стоит деревушка, там и выловят. Тащить до моря? Кто его знает, какой тут берег, если пологий - только ноги зря собью. И не факт, что будет прок - после переноски тяжести в несколько этапов останется такая тропа, что месяц не зарастет.    Спустился в оборудованный бивак, плеснул в чашку самогона на пару пальцев, выпил, - тюрьма давно отучила от брезгливости, - похрустел огурцом.    - Можно соорудить плотик, сплавить вас с вещами по течению на километр-другой, да и утопить где поглубже, - с особым цинизмом я обратился к лежащим в нескольких шагах покойникам. - Придется поработать, но благодаря вашей товарищеской заботе, - указал зажатой в руке колбасой в сторону топора, воткнутого в бревно у кострища, - подобная задача может быть решена уже сегодня к вечеру. Однако! - тут я поднял соленый огурец вверх как жезл, - не люблю тривиальные решения! Неужели в бандитских сериалах 21-го века не сыщется идеи получше? Например, поджечь тайгу? Разобрать рельсы, пустить поезд под откос? А что, неплохо, один герой захлебнулся, второго бревном пришибло. Или имитировать нападение инопланетян, пусть мотают срок вместо меня... В самом деле, не могли же вертухаи просто так взять, да и пришибить друг друга?! Или... Эврика!    Уже побывавшего в реке чекиста-любителя я затащил обратно в воду, под руку подложил голыш наподобие того, что в кистене, только крупнее и тяжелее. Впрочем, их и без того вокруг хватало. Поверх, поперек туловища, приспособил винтовку "как было", да навалил вохровца с разбитой головой так, как будто он и утопил напарника, прямо перед тем, как пал от его вооруженной камнем руки. Карманы проверять не стал, противно, но в одном не удержался, снял огромные наручные часы Павелъ Буре (которые на проверку оказались карманными, в специальном кожаном браслете-футляре, с тиснением на задней крышке "За отличную стрельбу из пулемета" и тщательно затертой дарственной надписью, разобрать в которой удалось только датировку - 1910 год).    Трофейные припасы для сохранения правдоподобия пришлось раздраконить не более чем на треть. Взял пару полукилограммовых банок "Петропавловские консервы. Мясо тушеное. 1916", если не отравились местные, сгодится и мне, пакет макарон, пшенки, чай, яиц, круг колбасы, почти все сало и две булки хлеба. Из предметов материальной культуры раннего социализма самой ценной находкой оказался бинокль в видавшем виды кожаном кейсе. Кроме него захватил байковое одеяло, подошедшие по размеру сапоги, кусок брезента, крохотную подарочную фляжку со спиртом, а также хороший медный котелок, судя по всему запасной. Как раз получилось забить доверху рюкзачок.    Полбутыли самогона вылил в реку, ощутимо увеличивая тем самым гипотетическую степень опьянения убитых, раскидал в беспорядке часть вещей, ну и, разумеется, уничтожил все следы своего пребывания, какие нашел. Послуживший верой и правдой кистень закинул подальше на глубину, нечего с собой таскать лишние улики. Реальные шекспировские страсти вызвал единственный топор. Брать или не брать - вот в чем вопрос. Отказаться не смог, пусть следователи сами придумывают, куда делся столь необходимый инструмент. Утопили в драке, пое...ли или обменяли на алкогольную продукцию местных селян.    Оставалось самое интересное: спрятаться и посмотреть - "чем дело кончится, чем сердце успокоится". И при этом качественно оборвать след, ведь если гэпэушникам в картине смертоубийства что-то покажется подозрительным, они в радиусе пары километров под каждый камушек заглянут! То есть уходить в любом случае придется по реке. Проще, разумеется, вниз по течению. Однако лезть в капкан между морем и железной дорогой глупо, да и ветер... Как бы собачки не учуяли. Вверх же по течению придется изображать мишень минимум полчаса-час, быстрее долину никак не миновать. Дотянуть бы до сумрака ночи, который приходит вместо нормальной темноты... но ждать позднего северного заката на месте преступления оказалось выше моих сил. И так чуть не поседел, пропуская над своей головой товарняк, а за ним пяток молодых парней, собравшихся, судя по далеко не трезвым крикам, на свадьбу в соседнее село.    Путь по дну реки против течения без преувеличения можно было назвать адским. Скользкие камни на дне, неожиданные ямы, сильное течение и стылый холод воды, в которую то и дело приходилось падать с головой. В основном случайно, а один раз специально нырять за камни, заслышав приближающийся стук колес, хорошо хоть китайский рюкзачок такие сюрпризы выдерживает без особого вреда для содержимого. Вдобавок нужно постоянно оглядываться, хоть какой-то шанс успеть спрятаться до того, как случайный ходок успеет обратить внимание или того хуже - выстрелить в спину.    Как ни спасали положение жесткие голенища ботинок, цепкий протектор подошв, да две специально вырубленные палки наподобие лыжных, все равно до поворота русла не дотянул, одолел хорошо если метров триста, далее, по всем расчетам, риск попасть под чьи-нибудь любопытные глаза становился совершенно неприемлемым. Приметив удачный выход гранитных плит, похожих на гигантские ступени, я выбрался на берег под защиту молодого сосняка.    Не утерпел, достал бинокль, который оказался до неожиданного маленьким и больше походил на театральный, но только тяжелый, из латуни или бронзы, с удобным кожаным покрытием мест, за которые нужно держать. По краю объектива вычурная гравировка на французском "e.s. Tryndin fils Moscou", очевидно дореволюционное отечественное производство. Приложился, навел резкость. Несколько хуже, чем ожидал, увеличение всего раз в пять, не более, но на таком маленьком расстоянии большего и не требуется. Выдохнул с облегчением - все спокойно, никто не пялится с моста в мою сторону!    Забрался поглубже в лес, разделся донага, стесняться тут некого, отжал и развесил сушиться одежду. Сам тщательно растерся спиртом, обновил трофейные сапоги и закутался в одеяло. Хорошо хоть свежий ветер не утихал ни на секунду, сдувая проклятый гнус, судя по всему, долина работала как труба, доставляющая воздух с Белого моря вглубь тайги.    Гибель наряда обнаружили поздно вечером. Несколько часов я с величайшим интересом наблюдал за поднявшейся суетой, сперва среди спустившихся набрать воды рабочих, а уже через пару часов с севера, на ручной дрезине-качалке, оказывается, у чекистов все же имеется в хозяйстве столь опасная для бегунков машинерия, прибыла целая делегация чекистов с фонарями и факелами. Последнее меня здорово успокоило - после оттоптавшегося в потемках стада людей правду не найдут ни следователи, ни собаки. Так что спать улегся хоть и без живительного тепла костра и свежего, желанного чая, но зато в превосходнейшем настроении.       \Режка - в данном случае ржаная лепешка с примесью муки из сосновой заболони, мезги.\    \Главный герой ошибается, скорее всего, у его противника в руках карабин Мосина образца 1907 года. Крепление для штыка на нем не предусмотрено. Данное оружие нередко использовалось для вооружения вспомогательных и пограничных войск.\    \На самом деле банка всего лишь "фунтовая", т. е. 409 грамм.\    \Описан 5-кратный армейский полевой бинокль галиллеевского типа производства оптической компании Е. С. Трындина. С 1921 года завод "Метрон", в 1941 эвакуирован в Свердловск, где стал основой "Уральского приборостроительного завода". П. П. Трындин, совладелец и председатель правления, до 1928 года работал как технический руководитель "Метрон", расстрелян в 1937 году.\    \ГГ не знает, но в трех-четырех километрах к северу находится станция-поселок Кузема.\             Карта 1 []      
   Ранним утром, только проковыряв глаза, полез с биноклем на свой импровизированный наблюдательный пункт. Над легким туманом, стелющимся лоскутным одеялом, скрывающим бурление струй воды на перекате, под отчетливо впечатанными в небо, темными от росы бревнами мостовой фермы, курился дымок костра. Рядом мирно клевала носами пара вохровцев. Сельская идиллия, хоть пиши с натуры полотно "привал у реки". Казалось, так есть, так было, и так будет, а вчерашняя жестокая схватка - всего лишь дурацкий сон, кошмар, навеянный злой, но совершенно бессильной что-то поменять всерьез силой из иного мира.    Будто услышав мои мысли, один из чекистов заворочался, подошел вплотную к реке, неспешно развязал тесемки штанов и помочился в белесые клубы. Потянулся, сбивая комаров, оправился, и вдруг, враз ломая пастораль, поднял бинокль к глазам. Я с трудом успел нырнуть головой за ветви, пряча отблески лучей восхода в своих линзах от внимательных глаз врага. Кто ж знал, что местный наряд караулит не только железную дорогу, но и реку по обе стороны от нее?    Как хорошо, что я не начал день с маленького костерка для горячего завтрака. А ведь была такая светлая идея в надежде на ветерок и защиту стены деревьев. Нет уж, тут не казино, лишний риск не нужен. А настоящий белый хлеб с колбасой, без преувеличения, хорош даже в холодном виде. Причем как по вкусу, так и для стимуляции мыслительного процесса, в компетенции которого нынче классический "чернышевский" вопрос: "что делать?".    Первоначальный промфинплан лопнул как экран упавшего на бетон смартфона. Если перейти к цифрам, то за четыре дня по трассе Ленинград-Мурманск мне удалось продвинуться всего лишь километров на пятьдесят, иначе говоря, я делал десять-пятнадцать километров за день. Причем степень риска превысила все разумные лимиты, два раза только везение спасло меня от гибели. Не оправдалась и надежда на спокойную ночь - еще неизвестно, какие засады опаснее. Тем более небо после заката становится светлее день ото дня.    Но к "железке" я сумел более-менее приспособиться, все-таки треть запланированного пути позади, да и есть шансы, что дальше от Соловков патрулей поубавится. Будет ли лучше рывок на запад по тайге? Без карты, с кустарным компасом, ограниченным запасом пищи? Хотя, после изобретения каши из сосновой коры проблема потеряла остроту, да и река, по поверхности которой то и дело расходились круги кормящейся рыбы, обещала не дать помереть с голоду. Но какова насыщенность лесных тропок патрулями? Водятся ли тут голодные медведи или волки? Живут ли вообще люди? Не упрусь ли я в непроходимые болота, скалы или огромные озера?    Может, бросить монетку? Уже полез, было, рукой в карман, но вместо этого хлопнул ладонью по лбу:    - Судьба уже сделала выбор за меня!    Действительно, надо быть слепым, чтобы не видеть очевидного. Реки в этих краях - настоящие транспортные артерии для перевозки грузов: летом на лодках, зимой на санях. Но насколько я вижу - Поньгома... плохая, даже отвратительная дорога! Промеж каменюк тут можно проскочить разве что на пластиковом каяке 21-го века, и то, вниз по течению. Зимой на санях не проехать, бурлящая лесенка порогов, что виднеется у поворота, не замерзнет даже в лютые морозы. Значит, меня никто не застигнет врасплох на ночевке или рыбалке, более того, тут неоткуда взяться крупной деревне. При всем этом, река явно ведет на запад и способна помочь мне миновать болота и скалы.    Не случись битвы с Вохром, я бы наверняка прошел мимо. Глупо "рвать" по выложенному булыжниками руслу на виду любого прохожего. Зато теперь, когда сложный и отчаянно опасный участок позади, отступать не просто глупо - преступно!    Пройдя с километр вдоль берега до поворота, я обернулся, чтобы взглянуть в последний раз на уже далекую трассу Ленинград-Мурманск. Через мост катились зеленые коробочки вагонов, и ни один из пассажиров не мог даже в дурном сне себе представить, как мало ленинградцев переживут ужасы блокады, как много русских, украинцев, белорусов, всех советских людей погибнет в дьявольской мясорубке безумной войны. Заодно, какой девятый вал репрессий захлестнет страну менее чем через десяток лет. Причем предотвратить происходящее могу только я - разумеется, если свершу задуманное. Но для начала я должен, нет, просто обязан, не только ради себя, но и как ни пафосно это звучит, ради них, этих самых людей, любой ценой добраться до Финляндии.    - Ву-у-у!!! - уже в спину мне подтвердил задачу протяжный гудок далекого паровоза.    К вечеру я окончательно уверился в Судьбу. Река устойчиво вела на запад и не думала превращаться ни в заболоченный ручей, ни, наоборот, в проходимую на деревянной лодке водную дорогу. Сперва я опасался засад, несколько раз влезал на деревья, пытаясь рассмотреть дальнейший путь, избегал оставлять следы и без особой нужды не выходил на прогалины. Однако за весь день мне не удалось заметить ни малейших признаков присутствия людей. Наоборот, несколько раз я натыкался на целые поля, буквально высланные ковром нетронутой прошлогодней брусники, перезимовавшей под снегом и очень вкусной.    В то же время передвижение нельзя назвать простым, но все же худшие опасения не подтвердились: непроходимых болот не встретилось, скал не попалось. Обычное, поросшее сосной косогорье, местами бурелом и кусты, и много, слишком много мелкого и крупного скальника. Часто выручали звериные тропы, но иногда приходилось торить свой путь, все же ботиночная логика заметно отличается от лапо-копытной. Самым же неприятным сюрпризом оказались заливаемые в половодье долинки, заросшие березняком и кустами. Вроде не особенно глубоко и не топко, но провалиться выше, чем по колено, легко даже с шестом-посохом. Пришлось приспособить для форсирования подобных преград калоши и "всегда мокрые" обмотки.    Неприятно, но жить можно, и расстояние, насколько я считал шаги, удалось покрыть приличное, не менее двадцати километров. Хотя надо учитывать, что со всеми извивами русла к желанной границе я приблизился гораздо меньше, в лучшем случае километров на пятнадцать, в худшем на десять.    На рыбалку я не останавливался, к чему терять время, когда плечи оттягивают традиционные продукты короткого срока хранения. Однако даже на ходу удалось неплохо разнообразить меню - полдюжины крупных лягушек в перевязанном тряпкой котелке сулили неплохую добавку к ужину. Причем это только то, что само шло в руки.    Единственное, что мне не нравилось, так это погода. Баловавшее все прошлые дни солнце ушло за тучи, температура заметно упала, время от времени накрапывал мелкий противный дождик. Впрочем, непромокаемая одежда, большой вечерний костер, экраны из трофейного брезента и традиционного лапника, горячий чай да сосновая каша с хлебом и колбасой позволили смотреть на происходящее с немалым оптимизмом. А отдельно приготовленный шашлычок из ошпаренных и лишенных кожи лягушачьих лапок так вообще вызывал ностальгию по иным, куда более благоприятным для жизни временам.    "Даже пройденных десять километров", - лениво рассуждал я, засыпая, - "всего каких-то двадцать дней в пути. Пустяк, сущий пустяк!"    Утро "второго дня мира великой реки" принесло сюрприз. Для начала, моя путеводная артерия раздвоилась, но кустарный компас и солнце позволили не мучаться с выбором пути более пары минут. А потом... Я неожиданно вышел к мосту. Инстинкт сработал на отлично: только спустя пяток минут, издалека и в бинокль разобрал, что сооружение разрушено до полной непроходимости. То есть пересекающая мой путь дорога оказалась заброшенной - ни одного человеческого следа как минимум с осени, и, вообще, едва ли ее использовали прошлые пять, а то и десять лет. Можно было предположить, что тут немало ходили и ездили до строительства "железки", однако после ее запуска переключились на более удобный путь.    Из чистого любопытства, да надежды - не повернет ли торный путь на запад, пробежал сотни три метров в сторону. Увы, дорога явно вела куда не надо, зато на глаза попался полуобрушенный, заросший молодыми березками дом. Зайти побоялся, да и зачем, только время терять, но вот мимо остатков поваленных ворот пройти не смог. Особо привлекли мое внимание остатки старых петель, длинные, чуть не полуметровые полосы металла с петлей под болт шарнира на конце, приколоченные солидными коваными гвоздями к поперечинам какого-то приличного, поэтому почти не сгнившего дерева.    Подошел, поставил сверху ногу, пытаясь понять, что же они мне так напоминают... Гаффы! Сколько раз за последнее время мне отчаянно хотелось залезть на удобно стоящую сосну или березу, да только подняться по гладкому стволу на первый пяток метров до ветвей было явно выше моих сил. Поэтому приходилось пилить до более удачного места, теряя время, силы, ежеминутно рискуя. Мысленно повертев в голове конструкцию устройства, я достал топор и быстро вырубил железяки из остатков ворот. Прикинул в руке немалый вес, хмыкнул:    - Пару дней не помешают, а там посмотрим...    На ужин, в дополнение к каше, хороша пошла пара гадюк, а может, ужей, не разобрал в точности - длиной поменьше метра, темно-серые, почти черные, с плохо различимым светлым узором на спинных чешуйках. Зря они решили на моем пути переплетаться в драке или приступе весенней страсти. Мяса под легко слезшей после ошпаривания шкурой оказалось до обидного мало, но хоть какой-то навар в бульоне. А еще... Ближе к ночи резко похолодало, поднялся сильный ветер, и пошел сильный снег с дождем. Вот никак не ожидал такой подлости от последних чисел мая, но поди ж ты.       \Река Поньгома на самом очень популярна среди любителей сплава, и по современным меркам (и для современных плавстредств) считается не слишком сложной.\    \Приток Поньгомы река Егут.\    \Гаффы - специальные "когти" для подъема на деревья, активно используются охотниками и арбористами. Представляют собой Г-образные полосы-опоры из металла с шипами.\       Как ни вымотался за день, но пришлось срочно вспоминать рассказы товарищей-туристов и строить убежище. Для начала выбрал две сосны-опоры на расстоянии метров четырех-пяти друг от друга. Затем между ними на высоте своего роста "устроил" конек одностороннего ската-шалаша, приперев горизонтальную жердь к деревьям парой рогулек. Ровно по величине планируемой "крыши" и на ее месте топором вырезал в земле пару полос из травяной лесной подстилки вместе с корнями и почвой, зацепив со стороны "конька", закатал их в симпатичные рулоны. На освободившемся месте устроил из тонких сосенок односкатную крышу-экран и раскатал на него обратно дернину, разом обеспечив непродуваемую и практически непромокаемую кровлю. Дальше все как обычно: длинный костер из пары толстых стволов, вдоль него приподнятая на полметра лежанка. Часа три потерял, зато ночью не замерз.    Днем только порадовался за излишнюю тягу к ночному комфорту, благодаря которой я не поддался на соблазн упрощенной конструкции. Снег валил, не переставая на ни минуту, частью таял, частью сбивался в маленькие сугробики, идти по такому покрову сущее безумие, ведь лес не шоссе, под белой склизкой кашей не видны камни, ямы и острые сучья. А еще остаются ясные следы, по которым найти меня не составит проблемы даже ребенку. Хорошо хоть комары передохли, но надолго ли?    Лежать без дела не хотелось. Аккуратно подобрался к реке, попробовал рыбачить, увы, без малейшего успеха. Рыба как сквозь воду провалилась. Не желала есть ни червяка в глубине уютной ямы, ни пучок личинок короедов на поверхности. Поневоле пришлось приступить к изготовлению гафф. Вроде бы не слишком сложно, на первый взгляд, загнуть полосу металла толщиной миллиметра три в Г-образную кочергу, но имея только набор камней, трещин в скалах и топор - провозился до вечера.    Второй и третий дни скучного снежного плена ушли на ремни упряжи и качественное обвязывание загнутых в отверстии гвоздей конским волосом так, чтобы они превратились в что-то похожее на длинные шпоры, торчащие наружу вниз под углом градусов в шестьдесят чуть выше угла "кочерги". То есть, если поставить ногу на короткую сторону устройства, то длинная сторона пойдет вдоль лодыжки почти до колена, а шпоры будут между ног. Пришлось изрядно помучаться с крепежом к ботинку, потом к самой ноге, изобретать аккуратную прокладку из куска одеяла и длинную шнуровку, добавить страховочный ремень на пояс... Но оно того явно стоило: пробный подъем на самую верхушку сосны, как и маневрирование среди ветвей, не составили особого труда.    Погода как будто ждала окончания работ; ближе к вечеру ветер повернул на юг, снег прекратился и сразу же начал таять, хотя, надо признать, окончание этого процесса я благополучно проспал. На следующий день встал ближе к полудню, против всяких ожиданий земля успела подсохнуть, а сквозь поредевшие тучи проглядывало солнце. За время вынужденного отдыха колбаса и сало успели закончиться, но положенный на день двадцатник я намеревался преодолеть любой ценой, поэтому пообедал "с запасом", добавив к уже надоевшей сосновке треть банки царской тушенки. Последняя, впрочем, оказалась отменного качества: нежное, тонко нарезанное мясо, аккуратно переложенное салом, перцем и лавровым листом.    Войти в график полностью все же не удалось, вечером меня ждало нерадостное открытие: путеводная река закончилась озером. Уже в сгущающихся сумерках испытал гаффы в боевых условиях - влез на сосну, стоящую на берегу вновь открытого водоема, и, не торопясь, с биноклем исследовал дальнейший путь. Выводов получилось два. Первый чрезвычайно обнадеживающий - на дальнем конце водной глади, километрах в двух виднелось что-то весьма похожее на устье новой речки или, что было бы куда приятнее, продолжение все той же приносящей удачу Поньгомы. Второй - руководство к действию - левый берег озера фактически отсутствовал, вернее сказать, представлял собой заросшее кустами и камышом болото, соваться в которое не было ни малейшего желания. Зато правый казался вполне проходимым, хотя и требовал обхода в несколько километров.    Привычный паек без приварка из хлеба и колбасы показался нестерпимо маленьким, даже с учетом набранной на подвернувшемся по дороге болотце прошлогодней, но все равно отчаянно кислой клюквы. Отсыревший после снегопада хворост больше дымил, чем горел, не желая дать жара, достаточного для спокойного сна. С болота доносилось кряканье диких уток, глухо шумели сосны, ухала какая-то лесная нечисть. Ближе к полуночи на мое мокрое становище надвинулся туман, окутал ватной пеленой ближайшие сосны. Казалось, что я безнадежно и безвылазно затерян в безлюдьи таежной глуши и обречен идти так день за днем, месяц за месяцем, год за годом, и не выйти никогда из лабиринта тумана, зыбких берегов и призрачного леса.    Не выспавшийся и злой, встал поздно, только после того, как взошедшее солнце разогнало туман и пока еще немногочисленных комаров. Окончательно пришел в себя после изрядной порции горячего чая, кстати сказать, последнего.    Дорога по краю озера оказалась не смертельной, но тяжелой - сплошной скальник, вверх, через бурелом, заросли кустов на гребень, вниз, опять сквозь мешанину упавших за последние двести лет деревьев в узенькую долину между березок и кочек, до ручейка метра в два-три шириной, с черным от упавшей хвои дном, абсолютно прозрачной водой и невысокими, поросшими ольшаником берегами, после недолгой переправы опять вверх... И так пять раз на несчастных пяти километрах!    Наконец с верхушки сосны открылся узкий перешеек между двумя озерами, через который, собственно, и протекала река, чтобы чуть позже, буквально метров через пятьсот, но уже из нового озера, уйти на столь желанный запад.    - Точно, Поньгома, - обрадовался я. - Не потерялась, путеводная моя речечка!    Однако видеть и дойти весьма разные вещи. Около часа мне пришлось "чавкать" бурой жижей в густых и высоких, метра под три зарослях камыша, прежде чем выбрался к темно-коричневой, почти неподвижной воде. Попробовал прощупать брод предусмотрительно захваченным шестом, но он легко уходил на три метра с гаком у самого берега, только в самом конце чувствовалось что-то мерзкое и топкое. От осознания того факта, что подо мной не земля в привычном понимании, а плавающий слой мертвого камыша, перепутанных корней, давно перегнившей травы, то есть зачаток будущего торфяного болота, заставил меня поежиться. Воображение услужливо подсказало образ чудищ, которые могут скрываться в обманчивой тиши подобных вод.    Но делать нечего. Наломал небольшой стог прошлогоднего камыша, туго перевязал, погрузил все вещи, раздевшись на радость камрадам комарам донага, пустился в плавание, едва сдерживая поднимающуюся из пяток панику.    Увы, на противоположном берегу меня поджидал подлый сюрприз. Сухого места не было! Болото, непроглядная стена камыша, наполненные водой ямы тянулись, казалось, без конца. Кое-где попадались провалы - узкие окна в бездонную торфяную жижу и призрачные, сгнившие в труху остатки березовых стволов, лопавшиеся в грязь при касании. Идти нельзя, под ногами все колышется, дышит, прогибается и булькает, того и гляди полетишь в трясину. Стоять, впрочем, тоже не получается - холодно и облако гнуса. Так что пришлось накинуть куртку, штаны, трофейные сапоги и натурально ползти на четвереньках с шестом-спасителем наперевес, чуть не подвывая от ужаса, на недалекий шум речного переката, положившись скорее на интуицию и удачу, чем разум.    Выход к Поньгоме как раз к месту впадения в нее с юга небольшого ручейка-притока показался праздником. Отдых и очищающее купание под лучами солнца, более ни о чем я не мог думать. А после вида здоровенных рыб, стоящих на перекате в ожидании пищи, в список неотложных мероприятий добавилась рыбалка. На сей раз вполне удачная, часа вполне хватило, чтобы вытащить на слепня и кузнечика трех полукилограммовых красавцев в белой блестящей чешуе и высокими, как флаг, спинными плавниками. Поздний обед удался на славу!    К сожалению, от воспетой в европейской культуре послеобеденной сиесты пришлось отказаться. "Сделанный" десяток километров выглядел слишком несерьезно на фоне предстоящего маршрута. Поэтому, как ни хотелось завалиться в дрему с полным желудком, но через силу, с трудом и скрипом, но я заставил себя двигаться дальше - как обычно, на запад, вдоль реки.    Идиллия закончилась километров через пять, когда я выскочил на вырубку, к счастью, не свежую, скорее прошлогоднюю. Но сам факт! Вернувшись чуть назад, я выбрал подходящую сосну и полез наверх. Утешительного мало: впереди лоскутики полей или лугов, разгуливают бараны, чуть поодаль, с юга на север по дороге, как немыслимый признак цивилизации переваливается на ухабах, а порой и немного пылит непонятно как попавший в карельскую глухомань, похожий на черную ванну рыдван, скорее всего с большим начальством на борту. И уж совсем у горизонта, над стеной леса язвами облупившейся позолоты торчит купол деревянной церквушки, с развернутым лицом ко мне крестом.       \На самом деле это Малое (Южное) Рогозеро, и оно лишь одно из многих на пути реки Поньгома.\    \Большое (Северное) Рогозеро.\    \Имеется в виду хариус.\    \Примерно в этом районе в настоящее время пролегает трасса М-18.\       К гадалке ходить не надо, на мосту через речку действует застава. А выше по течению неизбежно встретится село - ведь никто нигде не поставит церковь посередине нигде. Так что придется обходить, и много. Хорошо, что чуть левее, межу полями и болотами есть хороший, выдающийся далеко на юго-запад язык леса. Вот по нему и идти... на рассвете, - решил я после недолгого колебания. Хотелось хотя бы еще одну ночь провести с комфортом, в тепле у костра, а для этого никак нельзя выходить в обитаемые места.    На всякий случай отошел назад, за холм, но все равно костер разводил с большой опаской. То есть небольшой, между двух выворотней, да вместо привычного воткнутого в землю лапника пустил на изготовление фронтального, дальнего от лежанки теплового экрана подвешенное на веревке одеяло. Пусть оно промокнет от утренней росы, так что придется тащить потяжелевший рюкзак, зато через него гарантированно не будут видны проблески пламени. Спальный, традиционно брезентовый экран-навес сделал повыше и дополнительно замаскировал свеженарубленными сосенками.    Заснул рано в расчете на ранний же подъем, но на рассвете случился фальстарт: густо упавшая на низкую весеннюю траву роса, которую я поневоле стряхивал на каждом шагу, делала мой путь заметным даже с орбиты земли. Пришлось ждать, пока солнце высушит с травинок и листочков предательский белесый налет.    Узкий, лишь местами отсыпанный песком тракт перешел со всем возможным тщанием, не поленился для этого натянуть сапоги, чтоб не оставлять в пыли и грязи рубчатых оттисков 21-го века. Бросил на след немного махорки с керосином, хотя, уверен, это излишняя операция - пешеходов тут хватает.    Между тем, местность нравилась мне все меньше и меньше. Сосновый лес, добрый, надежный и ставший родным за прошлую неделю постепенно сменился на какие-то странные закоулки из лужков, заболоченных рощиц, островков кустов и небольших пологих холмов, между которым прятались микроскопические озерца, скорее, большие лужи. Из-за неудобства кустарного компаса и без нормальных ориентиров я быстро сбился с пути, вернее сказать, перебегал от укрытия к укрытию, грубо ориентируясь на солнце.    Неожиданно откуда-то с юга донесся странный звонкий стук. Казалось, его источник совсем неблизко, но вдруг в нескольких десятках шагов из-за невысокого гребня прямо на меня выползло огромное стадо карельских коров. Как оказалось, местные хозяева не разоряются на металл и привязывают на шеи животных настоящие деревянные колокола, размером с крупный арбуз. Отвернув к ближайшему овражку, я резко взвинтил темп бега и уже скрылся из вида, когда сзади раздался резкий крик пастуха. Вот только никак не разобрать - мне или коровам он давал "ценные указания".    Расстроиться всерьез не успел, потому что за очередным холмиком открылся долгожданный лес. А уж когда добрался до нормальных деревьев и услышал знакомый шум текущей по камням воды, инцидент с коровами вообще вылетел из головы. Мало ли какие бегающие черти привидятся пастуху с похмелья, да и домой он хорошо если к вечеру вернется... Куда более интересным представлялся вопрос рыбалки и обеда, тем более всего километрах в четырех попалось исключительно приятное, продуваемое от комарья местечко.    К истоку Поньгомы из очередного озера я выбрался около шести часов пополудни. И тут же похвалил себя за верно выбранное направление обхода: на полого сбегающем вниз склоне противоположного берега, чуть далее по направлению моего движения вольготно раскинулось крупное, дворов в тридцать село. Водная гладь, разумеется, защита так себе, тем более при расстоянии всего лишь километра в полтора, но это куда лучше, чем ничего.    Пришлось подвязывать гаффы и лезть на сосну, из тех, что повыше да покрепче. С верхотуры я десяток минут пытался нащупать при помощи бинокля берега и дальний, западный край озера, но густо перемешанная с островами и полуостровами гладь воды теряла разборчивость где-то ближе к горизонту. И тут откуда-то сзади порыв ветра донес собачий лай! Я быстро развернулся на дереве, вгляделся в просветы между ветвей...    - Еб... т...ю м...ь!    Что еще можно сказать при виде людей, то и дело мелькающих в прогалинах к востоку от меня?!    Спускался я под залихватское гавкание целой своры, то есть чуть ли не кубарем. С одной стороны, звук радовал - гэпэушные ищейки не лают, эти звери преследуют жертву бесшумно. Но, черт побери, охваченным инстинктом охоты деревенским активистам не нужно иметь особый нюх, мой путь между озером и редколесьем с болотами абсолютно предсказуем! Ни смысла, ни времени на ухищрения с махоркой и сдваиванием следа, остается лишь бежать as quickly as possible вдоль берега, надеясь, что река-судьба не подведет в трудную минуту своего неосторожного адепта.    Следующие несколько часов слились и дались мне очень тяжело, случись погоня сразу после лагеря, еще неизвестно, как бы повернулось дело. Но за прошлые две недели путешествия я успел набрать очень неплохую спортивную форму, кроме того, приобрел богатейший опыт преодоления естественных препятствий. Так что взятый мной темп оказался не под силу преследователям, лай за спиной постепенно затихал. Я уже искал подходящую возможность запутать в опускающихся сумерках след, уйти в сторону и отлежаться в каком-нибудь тихом уголке, когда впереди...    Да черт бы побрал этих дворовых шавок и их хозяев! Зажали! И как только сумели, неужели обошли на автомобиле? Не пройдет и часа, как они будут тут!       \Вокшозеро. Его длина с запада на восток не более пяти километров, но значительное количество островов сильно затрудняет определение реальных размеров. Кроме того, ГГ считает прилегающие с разных сторон озера Волино Ломбина и Сухое частью Вокшозера.\    \В настоящее время данное село заброшено.\    \На самом деле, скорее, с северо-востока, но у ГГ нет средств для быстрого и точного определения сторон света.\    \В этом нет ничего удивительного: и без автомобиля в данном месте всего в четырех километрах южнее пути ГГ проходит дорога-тропа, пригодная для движения на лошади.\       Решение созрело мгновенно. Уж лучше попробовать проскользнуть на север мимо села, чем играть в прятки с собаками в темноте на пересеченной местности.    - Ну, выручай, Поньгомушка, - прошептал я, разворачиваясь к берегу.    Соорудить из нескольких обломков жерди небольшой плотик, привязать к нему снизу как раму и балласт гаффы, а сверху рюкзачок, раздеться до черного маскировочного термобелья и вперед, через комаров, по тошнотворно слизкому тесту дна в обжигающе холодную воду, с которой лед-то сошел, быть может, меньше недели назад! Утешало только одно: где-то впереди, метрах в двухста, виднеются выпирающие чуть ли не прямо из воды деревья. Так что веревку от плавсредства в зубы и тихонько, без плеска, метр за метром, но дальше от погони!    Сложно ли проплыть подобное расстояние в бассейне? Делать нечего! Бывало, отмахивал в пять раз больше, а потом еще шел на вечеринку к друзьям. Но в одиночку, в холодном озере, подтягивая упирающийся плотик, да еще ожидая выстрелов в спину? Впервые за все время путешествия ко мне в душу прокралось сомнение. Мозг настойчиво сверлила мысль: сидел бы сейчас в Кемской пересылке, а даже и на Соловках, пусть лагерь, но тепло, кормят, три года перетерпеть можно. После сошлют, разумеется, но екатеринбуржцу ли бояться Сибири? Или еще лучше, обосновался бы где-нибудь во Владивостоке, устроился электриком на торговую посудину, при большевистском кадровом голоде дело не хитрое, глядишь, лет через пять на хорошем счету, партбилет в кармане, там и до загранки недалеко. Встретил бы кошмары 37-го года в солнечном Фриско...    Сбил дурацкие мысли лай, который приблизился вплотную к берегу, потом бахнул выстрел, второй, я инстинктивно нырнул, пытаясь уйти от смерти. Но пальба и крики не прекращались, казалось, на берегу разразилась ожесточенная средне-карельская война.    "Да они же там друг с другом сражаются", - после минутного замешательства догадался я.    И зло пожелал вслух, оглянувшись к уже далекому берегу:    - На правое дело не жалейте патронов, товарищи! Вернее прицел, и победа будет за вами!    Ответом мне стал предсмертный собачий вой - судя по всему, одна из пуль нашла цель.    Тем временем перед глазами вырос невысокий, сложенный из каменных глыб остров. С первого взгляда мне стала очевидна тщетность любой попытки спрятаться на крохотном клочке суши, покрытом, как лысина старика, редким ежиком хилых сосенок. Жалкий сумрак не спасет, как только собаки найдут уходящий в воду след, охотники отрядят пацанов домой за лодками и подмогой, на этом и закончится моя карельская одиссея. Надо плыть дальше, на противоположный берег, к прекрасно различимым на фоне приполярного неба темным громадам деревьев.    Второй пролив времени занял поболее, зато моральных метаний доставил не в пример меньше - минута слабости ушла без следа. Наоборот, волной накатила бесшабашная ярость, вспомнив о травле, которой "милые пейзане" подвергли мою персону, я с удовольствием и в красках прикидывал, как половчее запалить избу-другую с наветренной стороны - чтобы обеспечить местных товарищей достойной заботой до утра. А если повезет с погодой, так и до осени. Но к разочарованию моей мстительности и одновременной немалой радости инстинкта самосохранения, кровожадному плану не дано было осуществиться.    Спорадическая стрельба на покинутом берегу затихла лишь перед рассветом. Хорошо, не раньше - после второго пролива я совершенно потерялся в островах и ориентировался исключительно на звук. То есть попросту старался держать выстрелы за спиной до тех пор, пока не добрался до такого куска земли, на котором сумел углубиться в лес в безопасное далеко, то есть минимум на полкилометра, прежде чем решился сбросить с горба надоевший плотик и по-настоящему переодеться. Перед восходом солнца я успел лишь развести в какой-то яме малюсенький костер, да более-менее согреться - остатками спирта снаружи и густым брусничным чаем изнутри.    Поспать удалось часа четыре, не более, разбудил далекий лай чертовых псов. Так что вместо завтрака - я полез на сосну, знакомиться с последними событиями "политической и культурной жизни" карельской глубинки.    Для начала осознал навигационную ошибку: вместо более-менее короткого пути к деревне поперек озера в потемках я взял западнее и пересек добрую его половину вдоль. Не зря ночью удивлялся, как на пути возникли ни много, ни мало, а шесть проливов между островками в сотню-две метров шириной каждый. Второй факт не удивил, но расстроил: погоня не прекратилась. Местное население, расстроенное пустым расходом боеприпасов, не поверило в мое утопление - с покинутого ночью берега в небо тянулись сизые космы дыма. Несколько лодок, хорошо хоть исключительно весельных, бороздили озеро, вооруженные до зубов граждане обыскивали ближайшие островки.    - Кашу варите, су..и, - сглотнул я слюну. - Жаль, не добрался до ваших хибар ночью! Надолго бы запомнили, как собаками людей травить!    Напрасно ждать от почуявших пот и кровь сельчан прекращения охоты. Конечно, непосредственной угрозы они пока не представляют, но в этой фразе самое важное слово "пока". Позавтракают, найдут следы моего пребывания на островках, сделают выводы да перебросят активистов на лодках в мою сторону. Или того хуже, позовут на помощь чекистов, с меня хватит и одного наряда с ищейкой. С тревогой я обернулся на закат, как ни велик теперешний остров, досидеть на нем до ночи будет непросто. Да и нет тут нормальной темноты, видимость одна. Конечно, издалека, да на фоне леса или камней скрыться можно, а вот на открытой воде все видно почти как в пасмурный день, ну или в лучшем случае вечер. Выставят реденький заслон на двух-трех лодках, не прошмыгнуть.    Но удача не подвела. На север к материку тянулся широкий перешеек. А еще километром далее бесконечное озеро заканчивалось вовсе. И там можно было без всякого бинокля разглядеть устье реки!    - Вот и моя разлюбезная Поньгома нашлась! - не смог я сдержать радостного шепота. - Иду к тебе, о, спасительница!    К моему огромному сожалению, уже от самого озера река изрядно сузилась со времени нашей прошлой встречи и напоминала, скорее, крупный ручей. Но если верить намагниченной стрелке и солнцу - по-прежнему вела меня на запад по местам, не слишком обезображенным присутствием человека. Только ближе к вечеру, чуть живой от усталости, я убедился, что на свете ничего нет вечного. После более чем двадцати километрового марш-броска Поньгома закончилась крохотным, всего метров ста в диаметре, но невероятно прекрасным озерком. Гигантской голубой слезой оно лежало между невысоких, покрытых мхом и мелколесьем скал, как бы говоря мне: "Прости и не забывай!".    Как ни гнал вперед страх погони, расстаться с путеводной ниткой оказалось выше моих сил. А еще меня задержал прощальный подарок: совсем рядом со стоянкой вода подмыла корни камыша так, что эти толстые и упругие палки толщиной с большой палец буквально просились в руки. Пришлось выломать, очистить, откусить... И еще раз, и еще! Невероятно, но новое блюдо оказалось куда вкуснее надоевшей за две недели сосновой коры. Немедленно организовал массовую заготовку продукта, заодно попробовал сварить кашу и запечь. Первый способ дал никчемную безвкусную субстанцию. Зато второй...    Настоящая печеная картошка! Да с жареной рыбой! Карельский аллклюзив, хоть отель открывай! Если б не проклятая погоня, остался б тут недели на две, никак не меньше!    Ночевал рядом, на краю невесть откуда взявшейся песчаной отмели, под тихое, едва слышное журчание воды, утекающей вниз, к далекому Белому морю.    Проснулся от странных звуков и, открыв глаза, увидел славную рыжую белочку, прыгавшую в паре метров над моей головой. Ее забавная острая мордочка, резкие уверенные движения, блестящие глазки, пушистый хвостик, комичная смесь страшного любопытства и боязливости заставили меня неожиданно для самого себя весело рассмеяться. Испуганная зверюшка с тревожным чоканьем мгновенно взвилась кверху и там, на безопасной по ее мнению вершине, поблескивая на солнышке своей рыжей шерстью, перепрыгивала с ветки на ветку, недовольно ворча и наблюдая за незваным гостем.    Пустяк, но напряженность прошлых дней сняло как рукой. Сама по себе возможность свободного существования совершенно беззащитного существа помогла мне ощутить себя не загнанным и затравленным, а молодым, полным жизни диким зверем, наслаждающимся интересной бодрящей игрой в родном лесу. С новым приливом бодрости я вскочил на ноги, и подобно древней обезьяне из мультика, не таясь, забарабанил кулаками в свою грудь, громко смеясь над глупыми охотниками.    Уже через час, после шикарного завтрака, я выбрался на высокий гранитный гребень, и, привалившись к корявой сосне, чтобы не светить силуэт на фоне неба, попробовал разобраться, какой еще сюрприз подкинула жизнь. "На западном фронте без перемен", то есть всего в какой-то паре километров очередное крупное озеро. На его южном берегу в трех-четырех километрах виднеется деревня, для разнообразия без церкви, в бинокль можно без особого труда рассмотреть детей и пару крестьянок, суетящихся по хозяйству. Зато северный край водоема выглядит вполне проходимым, и на его дальнем конце можно разглядеть неширокую протоку в сторону заката.    - Так вот, какой он, бонусный левел имени экономической контрреволюции в Донбассе, - припомнил я одну из последних передовиц, прочитанных в Кемперпункте. - Жаль тут засейвиться нельзя.       \ГГ ошибается, на сей раз он видит не Поньгому, а Кукшручей. Впрочем, разница невелика.\    \На самом деле данное растение (с темно-коричневыми початками на вершине) называется рогоз. Корневища содержат около 15 % крахмала и 2 % белка, из них делают муку и едят печеными. Молодые побеги варят, по вкусу они напоминают спаржу.\    \Озеро Поньгома. Потерянная ГГ одноименная путеводная река впадает в него с юго-востока, в то время как он сам вдоль ручья пришел с северо-востока.\    \Деревня Трифонова ваара, на сегодня покинута.\    \"Делу об экономической контрреволюции в Донбассе", оно же "Шахтинское". Слушания проводились с 18 мая по 6 июля 1928 года. Считается первым масштабным процессом "специалистов - вредителей", ознаменовало переход от НЭПа к "социалистическому наступлению".\          Карта 2 []      
   Места вдоль берега нового озера оказались обжитыми, не в пример дикой природе на пути вдоль реки удачи. Прежде следы присутствия человека попадались пару-тройку раз за день, и то, полустертые прошедшими годами. Тут же на каждом шагу кострища, мусор, обгоревшие жестянки, пни от срубленных деревьев, на прибрежных камнях или песке полосы выволоченных с сетью водорослей. Тропы плотно утоптаны сапогами и лаптями, да еще не в один ряд. Парой километров к северу я вообще нашел (и счел за лучшее сразу потерять) лесное шоссе, то есть широкую тропу, проходимую лошадью с телегой... И не один раз в день, судя по отпечаткам копыт, сапог и комьям навоза.    Таким образом, я в любой момент мог наткнуться на кого-нибудь из деревенских. Хорошо хоть для охоты, грибов и ягод время еще не пришло, да и вообще по весне положено землю пахать-сеять, а не по лесу шататься. Помня, что нет правил без исключения, как мог подготовился, прожег в топорище отверстие да продел петлю как на настоящем боевом оружии, а еще вырубил посох потолще и покрепче прежнего. Но основная надежда все равно на ноги. Пока увидевший меня пейзанин доберется до деревни, да скличет мужиков, глядишь, пара часиков пролетит. А для меня, если поднажать по тропе, чуть не десять километров получится. Надоест гоняться.    До вечера я без особой спешки, то переходя на медленный бег, то, наоборот, останавливаясь, чтоб прислушаться или влезть на дерево, успел обойти озеро и по длинному как язык полуострову забрался между двумя широкими то ли заливами, то ли протоками. Заночевал сразу после переправы через узенький пролив, который смыл пыль и пот не менее чем тридцатикилометровой пробежки не хуже вечерней ванны. Увы, о костре не стоило вспоминать - запах дыма, проблеск пламени, даже шум ломаемых сучьев мог легко стоить жизни. Так что ужинал холодным, благо поньгомских запеченных корней камыша и рыбы я запас дня на два, если не три. Это не считая НЗ из трех с лишним килограммов пеммикана.    Следующий день мало отличался от предыдущего. Опять новое озеро на западе, только не почти круглое, а сплюснутое в сторону запада, опять деревенька на противоположном берегу, совсем маленькая, дворов на пять. Снова длинный, поросший соснами мыс, тяжелым каменным клинком вонзившийся в свинцовую рябь воды. Перед переправой полез на сосну и чуть не скатился с нее кубарем: прямо напротив, менее чем в километре - село, да не маленькое. И ветер от меня! Рванулся знакомой дорогой на километр назад, пока никто из друзей человека не почуял.    С утра начал игру в Рембо: нанес на лицо асимметричные полосы из лучшей болотной тины с кусочками экологически чистых водорослей, подвязал на спину несколько веток и отправился в обход на север. Дороги, тропинки, вырубки, я медленно крался вперед, пригибаясь к земле, скользя от дерева к дереву и притаиваясь у кустов. Как мелькнет впереди неуклюжая человеческая фигура, услышу говор или шум шагов - замираю, сдерживая дыхание, отступаю или пережидаю. Когда бегом, когда ползком, но вперед. Рюкзак на спине, горячее солнце печет и сияет, пот заливает глаза, рой комаров гудит у лица, перчатки на руках в грязи от земли по локоть, но азарт такой, что все это не заметно.    Хорошо, что деревня не город, и опасный участок дороги, зажатый между берегом и голыми скалами, всего километра два в длину. Да и то сказать, полдня прошло, пока выбрался на оперативный простор по краю очередного, уже не знаю какого по счету озера... Чтобы спустя пару часов оказаться на краю целого океана! Дальний берег я не мог рассмотреть даже в бинокль, но только в ближайших, более-менее доступных взгляду окрестностях знакомый блеск куполов и темный от времени тес на крышах изб выдавал наличие как минимум нескольких сел, одно из которых вполне могло оказаться небольшими городком. К данному набору проблем можно добавить яростно коптящий небо кораблик с паровоз размером и такого же цвета, да целую уйму сливающихся с горизонтом лодчонок поменьше.       \ГГ ошибается, он видит не отдельное озеро, а огражденный островами залив Топозера, одного из самых крупных в этом районе и одиннадцатое по величине в России (сейчас Кумское водохранилище).\    \Соответственно села Карелакша. Ныне заброшено, даже следов на спутниковой фотографии найти не удается.\    \Верхнее Короозеро.\    \Собственно Топозеро сейчас часть Кумского водохранилища. Его размеры заметно более двадцати километров в длину и ширину.\    Только традиционного древнерусского камня-на-распутье не хватает в стиле "направо пойдешь, коня пропьешь, налево - жену найдешь"... В смысле, обход хозяйственно-промышленного района с севера означает огромный крюк, такой, что нет никакого смысла рассматривать всерьез. Уж лучше по знакомой дороге отмотать день-полтора назад, чтобы перебраться на западную сторону заранее. Вполне разумное решение, надо признать, но, черт возьми, как не спортивно! Однако альтернативный путь только один: переправа.    Снова приложившись к окулярам, я прикинул варианты. Можно откатиться с облюбованного для наблюдений холма чуток ближе к окраинам села, там пролив-протока не сильно широка, километра полтора-два. Рискнуть вплавь? Учитывая буксируемый плотик, снижающий скорость чуть не вдвое, часа полтора в ледяной воде без перерыва?    - Плавали, знаем, - пробормотал я, заранее ежась от холода. - Науке известны куда менее мучительные способы самоубийства!    Проще пройти по краю собственно озера, который как по заказу буквально усыпан цепочкой больших и малых островов. Расстояние заметно больше, что-то похожее на берег на самой линии горизонта, значит, немногим меньше десятка километров. С другой стороны, островов я насчитал аж дюжину, и широких промежутков между ними не заметно. Хотя и определить точно не выходит, расстояние слишком велико. Авантюра? Безусловно! Но на то и игра! С острова на остров, аккуратно, за две ночи и один день, потому что хоть как-то темнеет лишь после двенадцати и всего часа на два - why not? В конце концов, сделаю плотик поосновательнее, буду за него держаться и как-нибудь перебарахтаюсь через четырехсот-пятисот метровый пролив, если такой встретится. Или поверну назад, потеря одного-двух дней для меня ничего не значит.    Поел, подремал часика три, и чуть не сразу как ушедшее с неба солнце превратило ясный день в сумрачный, пустился в путь, благо добраться до ближайшего крупного острова не составило труда. Сотня метров в воде, да еще под удачным прикрытием из пары более мелких островков от любопытного взгляда, потом разогревающий двухкилометровый марш на противоположный берег, выбор подходящей сухостоины под новый плотик, старый тащить через покрытые мхом камни и лес дураков нет, и вот я опять в воде.    Не успел отплыть метров ста, как в ушах подозрительно знакомо затокала кровь, но лишь через четверть минуты я сумел припомнить из будущего чуть скребущий, но при этом упругий шум винтов. Выматерился от души:    - Какого х...я!    Аккуратным кувырком, почти как у стенки бассейна развернувшись в воде, я погреб назад, проклиная идиота, которого какой-то черт понес на ночь глядя по озеру. И тут где-то вдали, за соседним островком, мелькнул свет! "Прожектор" - пронеслось в голове, адреналин хлынул в кровь рекой, ведь совсем рядом не спешащий под бок к жене рыбак, а настоящий патруль! Наплевав на маскировку, я рванулся назад кролем, сильно подпорченным паникой и отсутствием очков для плавания. Мелькнула мысль бросить плотик, однако ее пришлось сразу отбросить: если найдут, мне на острове не отсидеться.    Между тем стук мотора становился все слышнее и слышнее, затем, когда катер вывалился из-за мыса, резко ударил в уши. Но и берег совсем рядом. Пользуясь тенью деревьев, я одним движением навалил на плотик здоровенный валун, а сам нырнул рядом - буквально за секунды до того, как по воде надо мной пробежало яркое световое пятно. Через минуту, выставив из воды одни глаза, я с облегчением наблюдал, как из мокрой тьмы в удаляющемся луче носового прожектора возникают упавшие в воду стволы деревьев, камыш, каменные осыпи берега, тогда как кормовой без остановки обшаривает гладь воды - скорее по привычке, чем по реальной надобности, потому как белая карельская ночь вполне позволяет обойтись без его мерцающей помощи.    Столкнуть каменюку с плотика удалось только при помощи специально принесенной жерди-рычага.    К утру я уже знал, что дежурство в этой части озера несут два катера. Не так и много с учетом огромной акватории, так что второй раз до моего островка патруль добрался лишь перед рассветом. Уж не знаю, умудрился кто-то из пейзан меня увидеть, пастухи-разведчики нашли следы, или в приграничных районах просто заведен подобный порядок. Важнее другое: несложный расчет показал, что увидеть или услышать охотников можно минут за десять. Если застанут посередине широкого пролива, уставшего и замерзшего - надеяться придется только на слепоту чекистов или вмешательство инопланетян, проплыть с плотиком на буксире две с лишним сотни метров за такое время я не способен.    Конечно, ситуацию сильно поправит лодка или плот. С обработкой большого бревна, как я хорошо помнил из фильма о Робинзоне Крузо, в обозримые сроки не справиться, но... Воображение мгновенно нарисовало связку жердей в размер байдарки и мою персону верхом с веслом-лопатой в руках. А ведь может получиться! Подобную конструкцию не сложно разогнать до скорости пешехода, большего мне и не надо.    Днем выспался, убедился, что хищные силуэты патрульных катеров особо глаза не мозолят, но и исчезать из окрестностей не собираются, даже разглядел в бинокль выведенное на борту одного из них "оригинальное" название "Чекист-IV". Расстроился от безысходности, да приступил к реализации задуманного.    Выбрал самые лучшие образчики сухостоя, свалил и укоротил до "подъемной" четырехметровой длины, ошкурил от коры, дополнительно подсушил и обжег до черноты на костре, благо ветер дул в сторону открытой воды, на которой в этот момент никого не наблюдалось. Вырубил два весла, основное и запасное - все равно времени хоть отбавляй. Потренировался в скоростном связывании-развязывании максимального количества дерева в минимальном объеме. Отыскал и стапель - наклонную плиту гранита, плавно спускающуюся в воду, оставлять следы на песке или в камышах мне категорически не хотелось.    В сумерках начал испытания. Усаживаясь верхом с веслом наперевес на узенькую конструкцию, я представлял себя настоящим туземцем. Красивый гребок с одной стороны, с другой... бултых! Причем без малейших шансов забраться обратно. В отчаянии чуть не прозевал патруль, едва успел закинуть жерди в лес.    Зато мысль о хитроумных детях природы, коричневых, толстогубых и широконосых, разгуливающих по джунглям в нелепой одежде из татуировок, оказалась на удивление плодотворной. Именно она потянула за тоненькую цепочку ассоциаций и таки выволокла звено за звеном из загашников моей памяти пирогу с балансиром.    Карельский опыт импортозамещения удался попытки с пятой. То балансир не обладает нужным запасом плавучести, то поперечины не удается привязать жестко, то продольный баланс нарушен и не дает нормально грести. Но к темноте, если так можно назвать чуть сгустившийся сумрак, изготовленное по контрафактной технологии плавсредство устойчиво держалось на воде, даже если я стоял на нем в полный рост.    Примостился на корягу-насест, попробовал помахать веслом. В принципе удобно, особенно для неспешной рыбалки, а вот грести в полную силу не очень - не хватает упора. На помощь пришло воспоминание о репортаже про гонки на каноэ с лондонской олимпиады. Соорудил из брезента и мха подушечку, упер в нее правое колено, левую ногу вынес вперед. Зацепил веслом воду, с бурлением провел мимо борта, стараясь по максимуму задействовать спину... Ведь хорошо, однозначно хорошо! Мышцы работают качественно и, что куда важнее, задница абсолютно сухая.    В итоге стартовал сильно заполночь. Сперва медленно, привыкая, в постоянной готовности развернуться и быстро грести в противоположную сторону. Потом вошел во вкус, разогнался, оглянуться не успел, как долетел до соседнего островка, десяти минут не прошло. Мигом пересмотрел план - думал, придется разбирать каяк и перетаскивать на противоположную сторону островка частями по суше, пусть медленно, но относительно безопасно. Но с такой скоростью остановки вредны, проще и быстрее гнать мимо, в готовности при появлении на горизонте патруля поворачивать к берегу.    Через два самых широких, центральных пролива перебрался, прислушиваясь и приглядываясь каждую секунду, но вполне благополучно. Лишь один раз пережидал под берегом мерцание прожекторов далеко впереди. Уже предвкушал скорый отдых, когда на гладь воды упал густой туман, мгновенно скрывший все ориентиры. Так что пришлось чуть не каждый десяток гребков отвлекаться от весла и сверяться с компасом, на всякий случай забирая немного южнее, в конце концов, там узкий пролив, где-нибудь все равно упрусь в землю. Тогда как севернее открытая безбрежная гладь - и оказаться там на рассвете подобно смерти.    Как ни старался, но пробарахтался долго, часа два, а то и больше. Несколько раз натыкался на сушу, почти в буквальном смысле, радовался, выбирался на разведку и быстро возвращался обратно. Мало того что островки, так еще и маленькие, толком не спрятаться. По всем расчетам выходило, что желанный берег остался далеко "за кормой", но отливающая ржавой желтизной вода не думала заканчиваться, и я, с трудом сдерживая панику, смотрел сквозь молоко тумана на светлый как днем небосвод, отчаянно жалея, что не остался на последнем из островов. Зарылся бы там в камни и хвою с головой, да как-нибудь протянул день до темноты.    Наконец, белесые лохмотья разорвал порыв ветра, и через просветы я обнаружил себя в глубоком заливе, прямо напротив небольшой, невесть откуда вылезшей деревеньки. Откуда только взялись силы на спурт, я греб, будто надеялся выйти на глиссирование! Вслед мне неслось переливчатое, многоголосое пение петухов. Против ожиданий на скорое завершение плавания, за ближайшим мысом залив перешел в узкую губу с низкими, заболоченными берегами. Лишь километрах в двух-трех впереди виднелось устье приличной реки, сулившее комфортное укрытие. Добрался я до него практически ничего не соображая от усталости, двигая веслом как сомнамбула, скорее на одной силе воли и злости.       \В настоящее время расстояние между островами несколько больше, но нужно учитывать, что до строительства Кумской ГЭС в 1960-1961 годах уровень воды в Топозере был заметно ниже, чем сейчас.\    \Напрямую от границ Финляндии до западного берега Топозера около тридцати-сорока километров. В настоящее время дальше, т. к. граница была отодвинута в 1940 году.\    \Река и деревня носят одно название - Кизрека.\       Однако на этом гонка не кончилась. Вымощенный десятком явно не местных валунов причал на склоне крутого холма, уходящая вдоль берега на юг лесная дорога. К этому благолепию старое кострище с бревнами-скамейками, подобие стола под навесом и даже оборудованное жердью-седалищем отхожее место в близлежащем овраге - все кричало о практически ежедневном посещении. Хорошо еще никого не застал, хотя, судя по всему, на данной стоянке люди чаще обедали и отдыхали, но не ночевали.    Закинул в рот пятую за перегон плитку пеммикана из НЗ и прилег чуток отдышаться да подумать. Путь на юг, по натоптанной местными жителями стезе, очевидно не для меня. Однако уходить на запад прямо в лес не хочется. Тем более далеко не факт, что мой вояж не был замечен какой-нибудь страдающей от бессонницы дояркой, а значит, оставлять следы вблизи устья крайне нежелательно.    - Ох-хо-хонюшки! - прокряхтел я в стариковском стиле, вновь принимая вертикальное положение.    С трудом преодолевая боль в натруженных мышцах, взгромоздился на плавсредство, да понемногу погнал его вперед, в поисках удобного выхода - чтобы и отпечатков подошв не оставить, и заросли невдалеке, жерди схоронить. Галечная отмель не понравилась, высадка в осоку не прельстила, а там до меня наконец-то дошло - пока нет сильного течения, можно просто плыть вперед, не оставляя шансов ищейкам. Тем более что река, фривольно вильнув изгибом, повернула мой затылок к успевшему вылезти из-за горизонта солнцу.    Жаль только, что идиллии хватило всего на час: обидный вираж обратно на юг и шум приближающегося переката поставили окончательную точку в моей недолгой карьере гребца.    А там и неплохой приток-ручеек на запад нашелся. Не сказать, что сильно полноводный, но и не перешагнешь, разве что перепрыгнуть, и то с разбега. Отполз вдоль него километра на три до небольшого озерка, да завалился спать в шикарном ельнике.          Карта 3 []      
   К моменту пробуждения солнце ощутимо клонилось к горизонту. Зверски хотелось есть, поэтому еще раз убедившись в отсутствии присутствия двуногих прямоходящих, я развел небольшой костер для углей, поставил кипятиться воду, да отправился на рыбалку. Надо сказать, не особенно сложный промысел по здешним местам, поклевка обычно происходит через несколько секунд, вездесущие полосатые черти-окуни ещё и драку устроят между собой, а первый, обязательно самый быстрый и крупный, так заглотит крючок, что вытаскивать из пасти устанешь.    Проблемы две: червяка для наживки найти почти не реально, короеда попроще, но тоже не на каждой поваленной сосне, и... поймать таким способом рыбу поприличнее нечего и мечтать, окуни не дадут, пока всю стаю не выловишь. Поэтому белую рыбу приходится брать поверху, на овода или слепня. Да обязательного живого, шевелящегося, стоит чуть придавить кусачую тварь, пустив сок, как опять приплывут костлявые, невкусные полосатики и все испортят.    Ужин получился из двух блюд: большая, нажористая уха с кусочками сосновой коры и запеченный корень камыша с традиционной парочкой жареных рыб в белой блестящей чешуе, названия которых я не знал. До ночного полумрака, заместо вечернего моциона успел доплестись до следующего озера - дрыхнуть там же, где был разведен костер и готовилась еда, я уже не решался. Да и теплее стало, все ж июнь уже в самом разгаре.    Спал неспокойно, уж слишком светло тут ночью, вдобавок из-за перепадов погоды или близости болота миллиарды комаров, разнообразных по калибру, но совершенно одинаковых по характеру, опустились на меня плотной густой массой. Мелкая кусачая сволочь залезала в мельчайшие щели одежды, набивалась в складки накомарника и миллионами противных голосов жужжала над лицом. А еще все время чудился лай собак да крики петухов. Вроде прислушаешься - ничего, только чуть поскрипывают сосны, плещутся рыбы в реке, да шебуршится в лесной подстилке мелкая живность, мыши там, ежики всякие, а может, и кто покрупнее, все равно подвешенный на суку рюкзак им не достать. Но стоит заснуть, и в фантасмагорическом калейдоскопе сознания пускаются друг за другом вскачь свет прожектора на воде, псовая травля, сражение с вохровцами и бешеная гребля под бодрое кукареку голосистых птиц.    Под утро начался мелкий и совсем не летний дождь. Капельки собирались в ветвях могучей сосны как в крошечном водохранилище и падали вниз уже огромными капелищами, пробивая мой истрепанный брезентовый полог какой-то особо мокрой водяной пылью. Пришлось вставать, идти на разведку, и даже не влезая на дерево опять упереться в дежа-вю - село на противоположном краю озерка. Натуральное карельское издевательство: идешь, плывешь, а всегда перед глазами будет здоровенная лужа, перевернутые лодки, развешенные для просушки сети да россыпь изб, и еще хорошо, если последние на противоположном берегу. Хотя в данном случае слабое утешение - расстояние смешное, водоем не велик. Не зря, видать, петухи блазнились во сне.    Однако расстраиваться и поспешно убегать не стал, скорее, обрадовался. Где еще в лесу можно найти такую хорошую возможность для юстировки самодельного компаса, как удачно расположенная православная церквушка? Чуть-чуть прошел вперед, нашел место, в котором крест на куполе, крытом успевшим подгнить тесом, слился в одну линию и навелся на него как на север. Отчертил карандашом новые риски на картонке-картуше, успокоился - исправленная ошибка составила всего около десяти градусов, мелочь в моей ситуации.    - Дан приказ ему на запад! - отчаянно фальшивя, пропел я первую строчку еще ненаписанной песни. - Чеке в другую сторону!    Сборы недолги, кусок рыбы с камышом съесть, брезентовый полог снять, тощий рюкзак надеть. И с опаской вперед, наверняка где-то впереди торная тропинка, а то и дорога. Но оказалось еще хуже: на мокрой грязи местной транспортной артерии я разглядел свежие отпечатки пары подкованных сапог, а рядом здоровенные собачьи лапы. Судя по всему, патруль ушел на юг с утра, к обеду, в лучшем случае к вечеру, вернется в село. Перескочить на другую сторону, не оставляя видимых следов, проблема маленькая. Вот только как скрыть запах?    Последняя мысль, впрочем, особого прикладного значения не имела. Окончательно втянувшись в лесную жизнь, я не сомневался - догнать меня бойцы РККА не смогут. Физические кондиции не те, да и вообще, попробуй, побегай по камням в сапогах на скользких подошвах, долгополой, воглой от дождя и сырости шинели, да с опаской, не прилетит ли из кустов пуля или хотя бы каменюга. Собака страшнее будет, и то исключительно по свежему следу, если загонит в тупик. Главное, чтоб еще предколлективизационных, довольных советской властью крестьянушек не подняли, да не собрали с ними большую облаву навстречу. Но тут спасение одно - скорость, скорость и еще раз скорость.    Как-то удивительно быстро наткнувшись всего в полукилометре от дороги на текущую почти строго на запад крупную, но все же непроходимую для лодок реку, я еще и еще взвинчивал темп движения. Получалось сильно проще, чем на Поньгоме, появился опыт, да и паводок схлынул, оставив после себя прилизанную течением прошлогоднюю траву на низких берегах, а также неряшливые гривы лесного мусора, запутавшегося в кустах и деревьях. За весь день пришлось лишь пару раз переобуваться в калоши с обмотками, чтобы форсировать вброд какие-то притоки.    Два часа рваного бега, завтрак сосновой кашей с плиткой пеммикана, горячий брусничный чай, опять быстрый шаг, в удобных местах переходящий на бег, привал на холодный обед с жалкими остатками вчерашней рыбалки, здоровый полуденный сон-час и снова движение до тех пор, пока река не вывела к очередному озеру.       \Нижнее (южное) Хаппаярви.\    \Хаппа или Логоварака. В настоящее время нежилое.\    \Река Логоварака (ниже по течению Валазрака, ниже Шурийоки).\    \Озеро Шуриярви.\       Искать положенную к данному объекту деревню не стал, наоборот, устроил аккуратный "five o'clock" и в очередной раз отрубился на выглянувшем после полудня солнышке. Но лишь на пару часов - ночевать вроде как рано, за спиной осталось немногим более двадцати километров, добавить к ним десяточку, мягко говоря, не помешает. Вдобавок оставаться вблизи жилья лишний раз страшновато, особенно в период белых ночей, когда разница между пасмурным днем и ясной ночью весьма условна и почти не мешает передвигаться по лесу. А ну как случайно наткнутся и возьмут меня тепленьким на потеху местного авангарда партии и правительства.    Встал более-менее отдохнувшим, вообще, идея коротких привалов на сон мне нравилась чем дальше, тем больше. Вот только с рекой пришлось попрощаться почти сразу, она свернула на север, зато оставила вполне симпатичный ручей, по которому я и продолжил движение. Удачно перебрел по колено в воде через дорогу и, было, расслабился в привычном ритме, пока впереди меня не развернулось широкое и длинное болото. Покрытое высокими кочками, оно не казалось мрачнее и опаснее попадавшихся мне ранее, скорее, наоборот, яркая зеленая трава празднично искрилась в лучах позднего заката солнца миллионами разноцветных капель, обещая поддержку и опору.    Возвращаться не хотелось, переодев обувь и вооружившись посохом подлиннее и покрепче, я нацелился на торчащий метрах в трехстах впереди форпост леса, стараясь выбрать по цвету травы более прочные места. Не менее половины пути мне удалось одолеть без особых сложностей, и я уже задумывался, удастся ли найти ручей на другой стороне болота, или он тут заканчивается, как внезапно левая нога, прорвав верхнюю растительную пленку болота, ухнула под воду выше колена. Я пошатнулся и - о, ужас! - другая нога тоже стала уходить в глубину, не встречая никакого сопротивления.    На мгновение меня обдало смертельным холодом, я с отчаянной тоской представил, как сияющее солнце и далекие сосны будут равнодушно наблюдать за моим медленным погружением в трясину, сперва по пояс, потом по грудь и, наконец, за последними пузырями, которые торжествующе булькнут на том месте, где только что была моя голова. Почему-то не так страшно, как безмерно обидно стало при мысли о такой бессмысленной смерти. Тем временем лишенные контроля мозга ноги бессильно подогнулись, и вместо тщетных попыток вызволить ноги из трясины я как стоял, так шлепнулся в траву спиной вниз.    Плеснувшая в лицо вода оказалась прекрасным лекарством от идиотских фантазий. Осознав, что чем отчаянней будут рывки и движения, тем ближе будет гибель, я раскинул руки широко в стороны, затем медленно и постепенно, анализируя каждый трепет и колебание спасительной корочки, отделявшей мое тело от жадной болотной массы, стал выкручивать ноги из капкана. Сантиметр за сантиметром, осторожно и плавно, и минут через десять, показавшихся мне целым столетием, я смог, наконец, распластать их, как и руки. Из окна, проделанного ногами в поверхности болота, широкой струей с противным фырканьем и пузырьками выливалась на зеленую траву коричневая жижа трясины, словно стараясь не выпустить меня из своей власти.    Отплевавшись от залившей лицо бурой гадости, пополз обратно, не решаясь сразу встать на ноги. Лишь удалившись метров на двадцать, поднялся, отдышался и быстро пошел по своим старым следам обратно, с замиранием сердца воспринимая каждое колебание почвы. Уверен, на второе спасение мне не хватило бы ни сил, ни удачи.    Добравшись до ручья, я постирался и помылся, сил не было терпеть болотную грязь, чуть было не отправившую меня за грань реальности. Заодно, уже в который раз, отвесил нижайший поклон безвестным мастерам будущей поднебесной империи, сшившим рюкзачок, благодаря которому у меня сохранились годная еда и комплект сухой одежды. Бинокль пережил купание только наполовину - жидкость проникла в левый монокуляр, заметно подпортив картину увеличенного отражения реальности. В завершение списка потерь одна из гафф умудрилась отвязаться и сейчас, вероятно, медленно дрейфует через толстый слой ила в сторону центра Земли.    Усталые, надорванные стрессом мускулы просили привала минуток на шестьсот-семьсот, но чувство самосохранения только крутило пальцем у виска при самой мысли о ночевке перед тупиком. Разум без длительных совещаний внял последнему, лишь отметил: еще неделька в тайге, и не далеко до "эффекта Голлума", то есть раздвоения сознания и поедания сырой рыбы.    Выбираться пришлось на север, в противоположную сторону болото приобретало какие-то неимоверные, уходящие за горизонт размеры. Причем вставший на моем пути микрососняк с частым вкраплением микроболот оказался настоящим квестом, движение получалось исключительно по принципу два шага вперед, один назад. Промучившись в природном лабиринте добрых часа три, я неожиданно услышал невдалеке смутно знакомую, но все ж непривычную разухабистую песню под гармонь:    Эх, винтовочка, ухнем,    Эх, заветная, сама пальнет,    Сама пальнет, сама пальнет,    Подернем, подернем,    Да ухнем.    Источник обнаружился быстро: по открывшейся за кустами лесной дороге, немилосердно скрипя и подпрыгивая на камнях, шустро катились аж целых три повозки, густо обсаженные со всех сторон красноармейцами. Нелепые, выцвевшие чуть не добела картузы-фуражки с мягкими матерчатыми козырьками как маячками проблескивают малиновой эмалью звездочек, мешковатые гимнастерки прячут далекие от упитанности животы, а тяжелые, измазанные в грязи ботинки видали лучшие виды. Однако на лицах самозабвенные улыбки, аж завидно, и глотки дерут так, что шишки сыплются с ветвей.    Вот только обольщаться не следует. Винтовки не сложены в телеги, они в руках бойцов, пусть не всех, но у большинства. Еще и штыки примкнуты, в закатном сумраке виден тяжелый серый цвет грубо откованного металла. Или командиры и политруки успели вколотить в головы вчерашних крестьян любовь к оружию, или, что куда вероятнее, опасаются неведомого врага, причем явно не того, что ходит по лесу без обувки, ведь за все время "похода" я не встретил ни одного отпечатка медвежьей лапы.       \Песня "Красная винтовка", на мотив "Дубинушки", слова Демьяна Бедного.\    \На винтовках Мосина штык снимался только для чистки и перевозки, но ГГ про это не знает.\    \В настоящее время медведь распространен в Карелии повсеместно. Однако в конце ХIХ-начале XX столетий он был в этих местах почти полностью истреблен.\       Пропустив мимо себя густое облако махорочного дыма, следующего за бойцами РККА в качестве авиационного прикрытия, я уже, было, решил забиться обратно, поглубже в чащу, как в голову стукнулась шальная мысль: не будут же они с песней переть мимо патруля или засады? Ведь наверняка остановятся перекинуться парой слов? И со встречными не разъедутся. А мне всего-то надо несколько километров отбить, из проклятущего болота вылезти!    Выждав, когда кавалькада скроется за поворотом, я обул трофейные сапоги, не дело пятнать торное место ребристыми подошвами 21-го века, аккуратно просочился на дорогу и, зажав на всякий случай в руках боевой топор, пустился неторопливой трусцой вслед удаляющемуся краснознаменному хору.    Как ни приятно чувствовать под ногами относительно ровную, утрамбованную землю, удовольствия мало: нервы напряжены до последнего предела, глаза ловят любую качнувшуюся ветку, странный кустик, мозг заранее выбирает укрытия, за которыми можно спрятаться, но самое главное - слух, ведь каждый новый куплет по сути означает лишние двадцать-тридцать шагов вперед. Не бездельничает и паранойя, она без продыху грызет душу вопросами типа: "А ну как кого-нибудь из бойцов приспичит пос...ть так, что и темный лес не напугает" или "Вдруг у замыкающей телеги отвалится колесо".    Хватило меня лишь на полчаса - именно такое время длилось непрерывное выступление бойцов. Жизнеутверждающий мотив очередной красбаллады прервался на самом романтическом месте:    Смерть в жестокой битве    Ярче и моложе    Жалкого бессилья    Дряхлых стариков.    Выяснять причину заминки я не стал, немедленно свалил на запад. Уж лучше пять километров по нетронутой тайге, чем один, но эдакой нервотрепки!    Тем более лес встретил меня как давнего друга. Для начала я в буквальном смысле упал в приличную кладку какой-то птицы, раздавив всего пару из дюжины крупных, почти куриных по размеру, но только бурых, в темно-коричневую крапинку яиц. Маскировка у гнезда восьмидесятого левела, можно найти только на ощупь. Страшным самогипнотическим усилием удержался, чтобы не выпить все яйца сразу, но уже после четырех штучек жизнь заиграла совсем иными красками - наконец-то я заметил чудесные, горящие как настоящие оранжевые факелы кончики сосен, подсвеченные с севера "вроде бы" давно ушедшим за горизонт солнцем.    А затем судьба подкинула новую путеводную речушку, не широкую, но и не ручей, способный потеряться в болоте. Хотя, надо признать, что данный подарок оказался на любителя. Нетронутая природа радовала шикарной рыбалкой, спокойным отдыхом, даже ночевкой у теплого костра. Вот только жалкие пятнадцать километров я продирался, другое слово не найти, аж двое суток! Основная причина задержек - скалы и каменные сыпухи, через которые приходилось искать проходы или устраивать настоящие альпинистские восхождения, причем обычно к ним прилагались опасные, зажатые в теснине пороги, не дающие и малейшего шанса пройти по реке вброд или вплавь. Хотя, однажды, видимо для разнообразия, в единственном проходе попался ельник, да такой густой, что я не смог протиснуться между ветвей, и дорогу пришлось буквально прорубать.    На утро третьего дня я не выдержал. Забрался на скалу повыше, прилег в ложбинку на вершине, что покрыта лишь серо-зеленым узором чахлого карельского мха, да прикинул дорогу напрямую туда, где буквально в нескольких километрах западнее маячили набившие оскомину озера. Хорошо хоть относительно небольшие и без явных признаков жилья по берегам.    Обольщаться последним, к счастью, не стал. На проверку местность вокруг очередного скопления озер оказалась плотно изрезана многочисленными просеками, нахоженными тропинками, дорогами, вдобавок попалось рукотворное чудо: первая за все время линия телеграфных столбов. Темп пришлось снизить, осторожность удвоить, а чуть позже утроить. Не напрасно - на берегу, неожиданно открывшимся за очередным поворотом тропы, комфортно разместились трое бойцов, с увлечением давно не кормленых котов наблюдавших за полудюжиной мужиков, тягающих сети в озере. Едва ли они были в состоянии заметить меня, даже выскочи я на них бегом, но будь при них песик... Не хочется на своей шкуре выяснять качество обоняния и слуха немецкой овчарки.    Кроме следов, которые я при первой же возможности топил в попадавшихся на пути речушках, особую опасность представляли собой лысые верхушки холмов и скал. В отсутствии леса силуэт каждого, кто оказывался на гребне, становился четко виден на фоне неба чуть более чем со всей округи. Уверен, чекисты и красноармейцы, на следы которых я начал постоянно наталкиваться, прекрасно изучили эту особенность рельефа и пользовались ею для ловли бегунков. Поэтому постоянно приходилось искать проходы, кусты или переползать опасные места, укрывшись травой и ветвями.    Однако новые опасности не смущали, наоборот, они привели меня в восторг! Еще бы, без малого месяц скитаний по лесам in the middle of nowhere, выдерживая направление на два лаптя правее солнца, подсчитывая пройденное расстояние с точностью плюс-минус сотня километров... А тут надежнейшее свидетельство о приближении к советской, самой охраняемой в мире границе.    Радость не смогла омрачить ни вынужденная дневка в ожидании ухода патруля на практически голом скальнике, под толстым одеялом маскировочного мха и лишайника, ни большой, осложненный переправой обход оборудованной заставы, крайне неудачно втиснутой промеж двух крупных озер. Не смутил меня и голод - рыбачить и жечь костер в насыщенной патрулями местности мог лишь безумец, так что запасенная рыба и корневища камыша кончились через два дня. А еще через день в ход пошла последняя плитка пеммикана.    Следовать вдоль русла реки, кстати сказать, очень удобной, я не решился, опасался засады. Поэтому пер напрямик, без троп, по компасу, но все равно хоть раз, но умудрился подставиться под патруль.       \Песня "Красная молодежь", 1923 год, автор стихов секретарь Владимирского губкома комсомола Герасим Фейгин, он же прототип "Орленка" (погиб в 1921 при штурме Кронштадта).\    \Вероятнее всего, тетеревиных.\    \Река Кивийоки.\    \Район озера Тироярви.\    \Река Валда, так называется верхнее течение длинной и полноводной реки Писта.\       Солнце клонится к закату, пронизывая игрой отдельных лучиков гущу высокого леса, до которого осталось пройти совсем чуть-чуть через широкую и длинную, малость заболоченную долину. Капюшон вырван с мясом неудачно подвернувшимся сучком, накомарник проще связать новый, чем починить. Так что проклятые насекомые роем вьются около опухшего от укусов лица, заглушая звуки как огромная подушка. Спасительные, купленные в интернет-магазине 21-го века ботинки пару часов назад утоплены в болоте, они до последнего берегли мои ноги от увечий, но даже у капроновых ниток и синтетических клеев есть предел. Ноги, обутые в уродские трофейные сапоги, тяжело переступают в густой траве, мокрые штаны, когда-то водонепроницаемые и удобные, а сейчас протертые на камнях, изодранные ветками и прожженые искрами от костра, неприятно сковывают ноги.    И вдруг сзади мальчишеский крик:    - Эй, ты, стой! Стрелять буду!    Уж не знаю, на какую реакцию рассчитывал юный боец, но я, как подстегнутый мощным электрическим разрядом, длинным косым прыжком рванул вперед.    - А ну, стоять! - вторил парню кто-то взрослый.    Томительные мгновения, и вот первый выстрел прорезал тишину. Гул еще катился по долине, когда я нырнул в сумрак тайги. Следом прозвучал целый залп, не иначе стволов из пяти, совсем рядом щелкнул по сосне горячий свинец. Понимая, что винтовка пробивает любое дерево навылет, а шальная пуля ничуть не полезнее обычной для здоровья, я, не сбавляя скорости, рухнул на четвереньки, пытаясь по-мартышечьи уйти из-под бешеного, но уже не прицельного обстрела.    Бегом, на одном дыхании одолел полкилометра, перебрался через противную порожистую речку, чуть отдышался и опять волчьим скоком вперед, на запад. В крови адреналин и азарт, ведь мне опять повезло! Попадись на таком смешном расстоянии вместо красноармейцев настоящие пограничники с собакой - не уйти. Теперь же попробуйте для начала догнать!    Часа через три, со всей осторожностью пересекая очередную просеку, я заметил в траве кусок рыжей бумаги. Поднял... кулек! Двойной кулек из крепкой проклеенной бумаги. А внутри крошки настоящего белого хлеба, какого я не видел со времен 21-го века! Мог ли советский пограничник затрофеить буржуйский товар? Безусловно, но... я стал внимательнее приглядываться к деталям ландшафта.    Вот через болотце прокопаны осушительные канавки. Раньше подобная агротехника на глаза мне не попадались, но, кто знает, может быть, именно тут разместился образцовый совхоз ГПУ? На тропинке отрывок газеты, язык похож на финский, на котором я не понимаю ни слова. Однако с равным успехом подобную газету могли издать в Петрозаводске для местных карел. Чуть подальше коробка от чего-то табачного с финской маркой... В которой осталась нетронутой лопнувшая папироса. Последнее показалось мне убойным аргументом - я перешел на обычный походный шаг, а чуть позже, наткнувшись на очередную торную дорогу, не стал пересекать ее со всей осторожностью и скоростью, а расположился на отдых неподалеку, впрочем, с западной стороны и в удобном для дальнейшего бегства месте.    Ждать пришлось долго. Раздеваться для просушки одежды и заворачиваться в одеяло и брезент от комаров, как обычно на привалах, я опасался. Спать тем более. Разве что сменить портянки, подремать, да попробовать пришить, наконец, капюшон, не забывая отмахиваться от полчищ озверевших летающих крокодилов. Наконец, часа через три, когда я уже совсем, было, собрался продолжить поход, на дороге показалась пара пешеходов с винтовками за спиной. Я лихорадочно схватился за бинокль и с трудом сдержал вопль радости: дошел! На солдатах красовались кепи, причем прямо над козырьком блестели одна над другой пара пуговиц, а еще выше - эмблема в виде двойного белого круга.          Карта 4 []          Остатки здравого смысла подсказали, что долговязый, грязный и оборванный, да еще заросший месячной бородой детина мало похож на розовощекую девочку в белом передничке и красной шапочке. То есть доверия своим видом не вызывает. Да и про финнов в СССР поговаривали всякое - и что пять тысяч русских расстреляли в Выборге в 18-ом, и что в 21-ом проклятые шюцкоровцы как раз в этих краях войной пошли против "молодой советской республики", а успокоились только вдосталь умывшись кровью. Поэтому вылезал я из леса, не торопясь, избегая делать резкие движения, и, как часто показывали в американских боевиках, с широкой улыбкой и заранее поднятыми руками.    Увы, ни немецкого, ни русского, ни английского или французского языков бравые финские вояки почти не разумели. Но после отдельных международных слов, жестов и энергичной пантомимы о долгом пути с Соловков (данный топоним им оказался хорошо знаком), ребята реально прониклись, даже не обыскали, лишь угостили сказочно вкусным сэндвичем с черничным вареньем и показали жестами куда двигаться.    Пара часов ходьбы до небольшой деревушки при пограничной заставе, и вот в моем распоряжении настоящая баня! С наслаждением, впервые за два последних года отмылся горячей водой с белым мылом, с немалыми мучениями и порезами, но все же уничтожил бороду и усы одолженным ретростанком Gillette со сменными пластинками-лезвиями (оказывается, тут это совсем не редкость в отличие от Советского Союза), выстирал белье и в виде, отдаленно похожем на человеческий, стал ждать развития событий.    Скоро в предбанник вошел какой-то благодушный финн в неожиданных ярко-желтых кожаных сапогах, потрепал меня по плечу, весело улыбнулся и пригласил жестом за собой.    "Небось, отведут в местное КПЗ", - мелькнуло у меня в голове. - "Только почему без вещей"?    Между тем на заставе дело явно шло к ужину. Невдалеке, на веранде уютного домика начальника охраны стоял укрытый полотняной скатертью стол, в центре которого парил огромный открытый пирог из мелкой рыбы. Рядом под расшитым вручную полотенцем томилась кастрюля с каким-то варевом, на деревянной тарелке высилась стопка блинов или больших лепешек, с краю притулилась пара кувшинов с молоком и какие-то мелочи. Простенько по меркам 21-го века, но, черт возьми, после трех последних дней, которые пришлось провести на подножном корме в совершенно буквальном смысле этих слов, я был бы рад любому сухарю. Однако пока мне оставалось лишь отвернуться, чтобы не травить лишний раз душу.    К моему несказанному удивлению меня провели именно к этому столу и любезно пригласили сесть. Наверно хозяева догадывались, как опасно оставлять человека из леса рядом с едой, поэтому буквально через несколько минут за трапезой собралась вся застава, то есть полтора десятка мужчин, женщин и детей. Все улыбались мне, пожимали руку, говорили по большей части непонятные, но явно доброжелательные слова, и никто не намекнул ни интонацией, ни движением, что я арестант, неизвестный подозрительный беглец, может быть, преступник.    Признаться, ровно до сей поры у меня в голове гнездился страх, что продержат денек-другой, дождутся злой директивы от начальства, да погонят под прицелом обратно к границе, где сбагрят мою ни разу не ценную персону советским коллегам на расправу. Если не проще - бездонных болот в Карелии хватает. Даже прикидывал чрезвычайный план объяснения или сопротивления. Но тут я окончательно и бесповоротно понял: не выдадут.    Наверно, мне следовало переполниться чувствами радости, толкнуть полную пафоса речь, вытереть скупую мужскую слезу с уголка глаза или сделать еще что-нибудь киношное. Но вместо этого в сознании отложилась некая пустота. Как у художника, который успешно и в срок завершил тяжелую и даже опасную роспись купола огромного храма. Позади этап длинной работы. Но стены... Они все еще стыдливо белеют обнаженной штукатуркой. И каждую предстоит превратить в такое же сложное и законченное творение души и разума. Получится ли? По силам ли задача?    Тем временем хозяйка успела налить каждому в тарелку густого рыбного супа со сливками.    "Обо всем этом я подумаю завтра!" - вооружаясь ложкой и укрепив силу воли для поддержания человеческой скорости потребления пищи, я отбросил прочь все сомнения ради куда более актуального вопроса: "Интересно, как тут насчет добавки?".       \Выборгская резня - эпизод Гражданской войны в Финляндии, когда после захвата Выборга войсками генерала Маннергейма 29 апреля 1918 года, были проведены аресты и массовые расстрелы финских красногвардейцев и гражданского населения (всего около 3-5 тысяч человек). Из них русских около 380-420 человек.\    \Шюцкор - отряды самообороны, самоорганизовавшиеся в 1917 году по примеру спортивного общества "Союз силы". С 1918 года формировались из добровольцев по территориально-милицейскому принципу, по сути вспомогательные войска.\    \Вторая советско-финская война, или Карельская авантюра. В октябре 1921 года в Тунгудской волости (столица село Ухта) началось "кулацкое" восстание, на помощь которому из Финляндии было направлено около 2,5 тысяч бойцов. В основном подавлено РККА к декабрю 1921 года, но отдельные стычки продолжались до 1924.\    \Данная сценка, за исключением деталей, позаимствована из мемуаров Б. Л. Солоневича.\       5. Не все писатели одинаково полезны    Киев, апрель 1930 (3 месяца до р.н.м.)       Ровно в девять ноль-ноль, под мерное подрагивание купе на быстром ходу раздался не слишком громкий, но настойчивый стук в дверь. Пришлось встать, кое-как натянуть брюки и отпереть закрытый на ночь замок. Ожидал кондуктора, но в коридоре меня встретили нарочитые улыбки двух парней в строгих, до хруста белых сорочках и синих бабочках.    - Добр-рое ут-тро, - в унисон сказали они энергичными голосами, и... принялись аккуратно пропихивать в купе тележку с едой.    "Официанты!", - наконец-то я приметил небольшие белые колпаки на их головах.    Работники местного общепита свою работу знали на отлично. Не задавая лишних вопросов, они ловко выставили на столик у окна пару сочных лангетов с жареным картофелем, свежим (откуда только взяли!) огурцом на продолговатых никелированных тарелках, лососевые салаты, взбитые сливки, несколько теплых булочек, горячий дымящийся кофе и нежные пирожные из слоеного теста с чудесными глазочками из засахаренных фруктов, каким-то чудом уместив всю кулинарную роскошь на крошечном пространстве.    С вежливым полупоклоном выдали листочек счета, за двоих вышло четыре рубля шестьдесят семь копеек, впрочем, от сдачи с "синенькой" успевший проснуться Яков отмахнулся, не глядя.    Позавтракали с шиком, вдобавок мой спутник, позер патентованный и неисправимый, добавил к кофе гадкую толстую сигару из того немалого запаса, что он умудрился натуральной контрабандой протащить из Турции. Я же, закинув ногу за ногу и откинувшись на подушку кресла с чашкой в руках, скромно налег на оставшиеся без его внимания, но очень недурные пирожные.    - Почитать ничего не желаете-с? - ворвался в мою блаженную полудрему голос проводника. - Газеты? Журналы?    - Пожалуй, - я вернул чашку на блюдце, запуская пальцы в предложенную переносную корзинку. И почти сразу со словами: - Ого, "За рулем" уже печатают! - вытащил несколько уже потрепанных, но неплохо сохранившихся номеров от 1928 года.    - Благодарствую, - чуток поклонился вагоноблюститель, принимая мой двухгривенный. - Если еще надо чего, спрашивайте-с.    Содержание, сверх всякого чаяния, оказалось достойным внимания. С не успевших пожелтеть страниц журналисты-автомобилисты рассказывали про жуликов-таксистов в Париже, обсасывали детали новейшей многоуровневой развязки на шоссе Франкфурт-Базель, грозили властям города Москвы фотографиями страшных ям и ухабов в булыжной мостовой, с попутным экскурсом в классификацию каменюк по форме, материалу и региону добычи, обсуждали новую модель Ford, подвеску грузовика Citroen, устойчивость спортивного трехлитрового Bentley на итальянских серпантинах, доказывали достоинства триплекса и многоугольного рулевого колеса. А под копией рекламной листовки General Motors с мудреным лозунгом "А used car is unused transportation" организовывали полноценную правительственную дискуссию по целесообразности закупки в Америке пользованных автомобилей, да еще эдак разборчиво, Chevrolet брать или Ford, ибо последний дешевле, но имеет недопустимо большую разницу в передаточных числах между первой и второй передачей.    Если не обращать внимания на едва заметную ретроспецифику, то создавалось полное ощущение 21-го века: доступность иномарки любому и каждому, сопричастность с мировой культурой паневропейского автотуризма, изрядная толика рекламы бензина, масла и "совершенно обязательных" автоаксессуаров, ну и, конечно, уверенность в скором и окончательном решении вопроса рытвин и кочек на отечественных дорогах.    Особо стильно в канву сюжетов а-ля будущее укладывался пространный репортаж про вновь начинающийся мировой кризис и падение спроса на автомобили в Америке. Не претерпел заметных изменений и логический вывод из сего досадного факта: корпорация GM уже не сможет, как в былые тучные времена, продавать по два миллиона автомобилей в год, поэтому вот-вот попадет под пресс категорически неразрешимых экономических проблем, соответственно, непременно начнет выкидывать рабочий класс целыми цехами на грязные улицы Чикаго. А там подтянутся забастовки, манифестации, обрушение многотрилионной пирамиды долгов, и в завершение - полный крах "цитадели демократии".    Ощущение портила лишь одна ложка дегтя. По странному стечению антисоветских обстоятельств, на следующей же странице чья-то добрая душа с задором и надеждами на скорые перемены подробно описала, турне самого предсовнаркома, товарища Рыкова, по Сталинградской губернии на лучшем из имеющихся Mercedes-Benz... 1912-го года издания. Ни грамма не постеснявшись, а скорее, просто не осознавая комизма ситуации, бойкий щелкопер в красках отобразил починку колеса восемнадцатилетнего рыдвана в деревенской кузнице путем насадки пары деревянных ободов с подкладкой из плотно свитой соломы отечественного производства. В качестве же оправдания сего прискорбного факта шла сдача главной военной тайны страны: чего ждать от Поволжья, если в самом Ленинграде зарегистрировано только 726 легковушек?       \Можно привести цитату из письма Л. Ю. Брик от 23.05.31: "Ехали мы (поездом из Москвы в Свердловск) хорошо, но очень пыльно. В ресторане ели рябчиков, жареные грибы и свежие огурцы..."\    \Всего в США на 1928 год ездит 22 миллиона автомобилей, из них в штате Нью-Йорк 1,7 миллиона.\    \В 1926 г. общее количество автомобилей "на ходу" в СССР составляло 15?123 (7701 легковой, 6129 грузовых, 735 автобусов и 558 спецмашин).\          Общей картины, впрочем, сей забавный сюжет не ломал. Мне пришлось в очередной раз признаться самому себе: победители в революции и гражданской войне, они же обладатели членских книжечек ВКП(б), за дюжину лет умудрились вполне комфортно устроиться на обломках Российской Империи. Еще и местечко оставили для свиты из примазавшихся попутчиков и лизоблюдов. И пусть прямо сейчас им не по карману даже мечта клерка - аскетичный Ford Model A, в душе коммунисты-начальники вполне дозрели до идеи буржуазных покатушек: с женами по магазинам, с любовницами на доставшиеся в наследство от "проклятого царизма" роскошные имения-дачи.    Порукой тому очень недурные зарплаты и возможности практически неограниченного карьерного роста. При отсутствии старых кадров полные бараны с правильной родословной умудряются удерживать статусные руководящие посты, а чуть более грамотные и шустрые мгновенно дорастают до несусветных должностей. Они получают премии, пайки и комнаты с мебелью в отобранных у контры квартирах. К ним на шею с самыми что ни на есть серьезными намерениями вешаются юные красавицы. Доступны веселые загородные кутежи с девочками и бильярдом, попойки в ресторанах, а также прочие скучные патриархальные забавы: охота, пьянка и рыбалка. Наконец те, что в чинах чуть повыше среднего, не имеют проблем с выездом за границу.    В дополнение к перечисленному не стоит забывать: над "авангардом пролетариата" ГПУ невластно, в случае любого, в том числе махрово-уголовного преступления коммуниста сперва должна судить Партколлегия местной или, при наличии высокого поста, центральной Контрольной Комиссии. Соответственно машина убийства и унижения может добраться до них лишь после "исключения из рядов", что есть дело крайне непростое - друзья и соратники не сдадут без боя. Поэтому чувствуют они себя в полной безопасности, совсем как дворяне эпохи "золотой Екатерины", эдакий достаточный для управления страной неподсудный и неподатный процент. Для поддержки своего "высокородного" статуса многие из партийцев тренируются с оружием как настоящие господа, всего разницы - наган вместо благородной шпаги. Никак не пойму только, почему они так стеснялись пускать его в ход в тридцать седьмом.    Восхищаться ли мне коммунистами? Ненавидеть? Завидовать? Какие глупости! Наивные, трудолюбивые коняги местного "Скотного двора" достойны лишь жалости. Они вступали в ряды ВКП(б) за повешенным перед мордой лица благородным лозунгом "все животные равны", надеялись дать власть советам, недра народу, землю крестьянам. Многие до сих пор совершенно искренне гробят за фальшивую мечту здоровье, а то и саму жизнь. Однако простить их, особенно после близкого знакомства со свежеоткормленными псами или стражами революции не могу и не буду. Кто-то как не они обязан нести ответственность за молчаливое сглатывание подлой добавки "...но некоторые животные равнее других" и закономерное перерождение правящей партии в монстра. За назидательный пример, в котором "честное исполнение своего долга множеством умных и добрых людей" приводит к втаптыванию в лагерную пыль миллионов ни в чем не повинных крестьян, рабочих, управленцев, инженеров... А также их жен, детей и прочих близких и дальних родственников.    Нужно остановить метаморфозу. Любой ценой, хуже все равно быть не может.       \Данный порядок был введен в 1923 году и формально действовал как минимум до 40-х годов. Однако уже в середине 30-х исключение из партии проводилось по требованию ГПУ-НКВД формально, часто - задним числом.\    \Численность партии на момент XVI съезда в июне 1930 года - 1 260 874 членов и 711 609 кандидатов. С другой стороны, по данным переписи населения 1897 года, в Российской Империи насчитывалось 1 221 939 дворян, что составляло 0,97 % всего населения.\    \Книга "Скотный двор" (Animal Farm) Д. Оруэлла была опубликована в 1945 году. Но ГГ ее разумеется читал и основные моменты помнит.\       - Леш, а не пойти ли нам до ресторана? - прервал мою задумчивость жизнерадостный голос Якова. - Гляди, время за полдень ушло, скоро Киев, он хоть не столица, да оголодавшим гражданам до того дела нет. А ну как понабьются по вагонам, толком не поесть будет.    Риторический вопрос! Какие могут быть возражения? Опыт завтрака и его побочное следствие - досадная капелька соуса на брюках, показали - вкушать местные деликатесы за маленьким, подрагивающим столиком не слишком удобно. Да и хоть чуть-чуть размяться явно не мешает.    Путешествие по коридорам не заняло и пары минут. И вот он, элитный советский вагон-ресторан. Никакого сравнения со скромными европейскими собратьями, напротив, полное отсутствие дорожного аскетизма и компромиссов форм. Тяжелые, но с изыском столы красного дерева, на выставленных тарелках словно отлитые из гипса пирамиды салфеток. Стулья с убедительными мягкими округлостями сидений и спинок, обшитых плюшем в тон к тканевым вставкам панелей стен. Едва прозрачная застиранная кисея и плотные бордовые шторы с неуклюжими ламбрекенами погружают изрядно сдобренное табачным дымом пространство под приятный рассеянный свет. Посетителей немного...    - Вот черт! - тихо ругнулся мне в спину партнер. - Папиросы забыл!    Он развернулся и быстро зашагал назад, так что я догнал его уже в тамбуре.    - Старый знакомый засел, с...ка, - прояснил Яков ситуацию в ответ на мой удивленный взгляд. - Слева, колобок в очках и черной рубашке. Издали не срисует, ведь столько лет прошло, но вблизи непременно смекнет. Придется обедать в купе.    - Может быть...- сконфуженно замялся я.    Яков осуждающе хмыкнул, однако увидев в моих глазах некстати разбуженный грех чревоугодия, расслаблено махнул рукой:    - Ты-то оставайся. Но не вздумай знакомиться и беседы разводить, чекист он, хоть и бывший, сам понимаешь.    - А зовут как?    - Изя, кажется. Фамилия Бабель.    - Бабель? Писатель?    - Много таких писателей развелось, - недовольно скривился Яков.    - Выходит тот самый Бабель!    В начале кратких одесских каникул я частенько не понимал смысла в повсеместно употреблявшихся фразах типа "смотреть официальным глазом", "снять со стенки верного винта" или "отдавать кровь в первом ряду". Но позже осознал: Бабель в советской стране бешено популярен, куда больше чем Пелевин в моем времени. Так что всякий оболтус, мнящий себя хоть каплю образованным, обязан знать десятка полтора красивых цитат из "Конармии" или "Бени Крика", чтобы с поводом и без оного вкручивать их в любой разговор. Перечитать смутно припоминаемые по школьной программе романы желания не возникло, но сам факт в памяти отложился прочно.    Вернулся в ресторан я в гордом одиночестве, однако последовать совету партнера и спокойно пообедать не смог. Не иначе, уловил знаменитый писатель эфирные эманации моего интереса. А может, проще и материалистичнее, не понравилось ему, что кто-то за спиной поесть пристраивается. Так или иначе, только выдвинув стул, я неожиданно услышал тонкий, чуть ироничный голос:    - Товарищ, присаживайтесь лучше сюда, коли вы не против составить компанию пьяному еврею.    Отказаться не сложно, да только как это сделать, если гложет любопытство? Ладно выдающийся писатель, таких у меня полный учебник литературы, но ведь он числился чуть не официальным любовником жены будущего наркома Ежова! По крайней мере, эту деталь биографии я твердо запомнил из рассказа молоденькой училки, когда-то тщетно пытавшейся найти подход к нашему буйному одиннадцатому классу. Поэтому колебался недолго, то есть после секундной заминки сделал пару шагов к соседнему столику и с улыбкой протянул руку:    - Алексей.    - Ах, да, так неудобно, - Бабель с легким, чуть шутейным поклоном привстал и неожиданно энергично пожал мою ладонь. - Меня зовут Айзек, можно на ты и без отчества, хотя зрение мое слабо, но я таки вижу, что по возрасту ты не сильно от меня отстал.       \С 1917 по 1934 год столицей советской Украины (УНРС-УСР-УССР) являлся Харьков.\    \Оперативной работой И. Э. Бабель не занимался, в 1918 работал переводчиком в иностранном отделе ЧК.\    \ГГ ошибается, И. Э. Бабель ни одного романа не написал, перечисленное выше - сборники рассказов.\    \Данная версия спорна, то есть имеет как сторонников, так и противников. Однако факт близкой дружбы Бабеля и его постоянного общения с супругой Н. И. Ежова Е. С. Хаютиной (урождённой Фейгенберг) не вызывает сомнений.\    . Э. Бабелю в 1930 году 36 лет, ГГ - 25 лет.\       Я же в этот момент замер в ступоре. Наверно, во всем мире не найти человека, менее подходящего на роль дамского угодника. Низкий, толстый, начавший лысеть очкарик, с короткой шеей и смешным носом уточкой над широкими, чуть припухлыми губами, вдобавок одет вызывающе серо и не модно. С такой внешностью, да в постели к дамам высшего советского света?! Он еще пьет сам с собой - на столе среди остатков еды я приметил сильно початую бутылку госспиртовской "Английской горькой".    Не знаю, как писатель истолковал мое замешательство, вероятно, списал на смущение молодого парня из провинции, но разговор он поддержал в лучших британских традициях:    - Скучно сегодня, очень скучно и очень жарко, - тут Бабель перехватил мой взгляд, остановившийся на водке: - Это пустяк, знаешь ли, реальный пустяк для меня. То ли дело было... Но ты наливай, дружок, не смущайся!    Он с иностранным акцентом щелкнул пальцами в воздухе, подзывая официанта:    - Еще англичанку и сервируйте молодому человеку!    - И что там у вас нынче на обед, несите все, - заторопился я вслед чересчур энергичному собеседнику, испугавшись остаться наедине с хрусталем рюмки.    - Сей момент-с, - донеслось из-за стойки.    - Так вот, и на чем мы с вами остановились? - Айзек стянул очки и начал их аккуратно протирать вытащенным из кармана платком. - Понимаешь, - он доверительно понизил тон, - самое сложное это начинать беседу с незнакомым человеком. Ни малейшего понимания, что ему интересно, а что вызовет раздражение и гнев. Заведешь разговор про девок, а он оказывается женат и души не чает в супруге. Или распишешь вегетарианцу вкус жареного в яблоках гуся, да предложишь отведать старого Фин-Шампань тому, кто в строгой завязке, а то еще про храм какой обмолвишься, когда собеседник магометянин.    - Типа, не говори о веревке в доме повешенного? - попробовал сострить я.    - Именно! - с наигранным энтузиазмом Бабель подхватил заезженную шутку. - Так вот, у меня таки все просто, писатель я буду. Ну, в журналы там статейки кропаю или еще где платят. Мое дело простое, знай себе, скреби карандашиком по белому листу, черкай да переписывай.    Мимикой я старательно изобразил недоверие к прибедняющейся знаменитости, но ломать игру не стал. Все равно вопросы будут, так лучше заранее, на трезвую голову выдать частичку вызубренной в деталях легенды. Заодно и проверить слабые места можно без особого риска, с таким-то гандикапом по части употребления "очищенного вина".    - Так со мной вообще неинтересно, - я деланно развел руками. - В детстве бегал в школу да на запруду с дружками в маленькой деревушке с аппетитным названием Пироги. Батя там фельдшером работал, а мать и не помню толком, померла она, когда братика рожала. Потом, уж когда война началась, отцу службу предложили в Кременчугском лазарете, мы туда и переехали, пошел в Александровское реальное, на основное отделение. Дальше замятня пошла в полный рост, сперва трамвай ходить перестал, а там то немцы, то петлюровцы, то деникинцы, еще товарищ Сталин приезжал как-то с делегатами конгресса интернационала, но трамвай все равно не починили. В двадцатом, как раз за пару лет до выпуска, нас переименовали в ФЗУ, так я стал слесарем-электриком. Поработал учеником в вагоноремонтных мастерских два года, интересно было, и место пророчили, да ушел на трикотажку, уж на полную ставку, деньги шибко нужны были. В те года батя здоровьем резко сдал, уволили его с водолечебницы имени Дзержинского. А как он помер...- я со всем возможным правдоподобием шмыгнул носом, - подался к тетке в Одессу, там ее муж, непач из видных, меня живо к приятелю на жестяно-баночный завод определил.    За время рассказа Бабель успел изрядно поскучнеть из-за отсутствия всяких следов героики в моей рабочей биографии; да и специфика электромонтажного ремесла его явно не прельщала. Однако noblesse oblige - радушную улыбку он сохранил, рюмки наполнил и в первую же паузу поднял тост:    - Ну со знакомством.    - С удовольствием! - торопливо поддержал я.    Но сразу после прокатившегося в сторону желудка дешевого пойла решил все же добить собеседника жизненной рутиной:    - И вот недавно взбрела дядьке блажь, говорит, дам я денег на учебу в самой Москве тебе и свояку, у него как раз жена от чахотки померла в прошлом году, хорошо хоть детей прижить не успели. Но с условием, чтоб годков через пять непременно вернулись помогать в артели. Проводил нас по высшему разряду, соседи поди год судачить будут. Да и с собой кое-что подкинул от щедрот...    - Прямо таки вернулись? - мигом ухватился за нестыковку Айзек.    - Да откупился он от нас просто, - не стал запираться я. - Хотел так спровадить куда подальше, но тетка не дала, добрейшей она души человек.    Между тем официант, строгий как британский гвардеец на параде, подал обед. Начинался он превосходной серо-зернистой икрой, затем следовал изысканный рыбный салат и отличное мясное рагу с острым соусом. На первое борщ со свининой и белой кляксой сметаны, к нему шли пирожки с мясом, капустами, яйцами и зеленым луком. Второе блюдо оказалось двойным - нежная бескостная стерлядь и птица с овощами, с гарниром из картофеля. На десерт фруктовый пудинг и блины с компотом, да еще, вероятно в качестве прелюдии к ужину, хлеб, масло и сыр.    Насыщаться Бабель вроде как не мешал, но наливал исправно, и я скоро понял, в чем его сила - он не только "умел как никто слушать", но и здорово насобачился, глядя прямо в глаза, задавать вопросы с подковыркой, простые на первый взгляд, а пять раз подумаешь, что ответить. То про лошадиные стати поинтересуется, явно из разряда понятных каждому деревенскому мальчишке, затем походя пистолеты разных марок сравнит или слово-другое по-немецки или французски ввернет. Заодно незнание мной окрестностей Одессы прокачал на все сто, с юмором и издевкой описав чуть не два десятка местечек, в которых он присматривал участок под дачу.    Каждое мое "не помню" и "не знаю" в отдельности, полагаю, можно легко списать на случайность, в самом деле, не обязательно фельдшеру иметь в хозяйстве конюшню, а ребенку времен гражданской разбираться в наганах, но все равно, в сумме они вполне могли набрать критическую массу для подозрений. Будь выпитая Айзеком порция водки грамм на двести меньшей, быть мне "расколотым" как латышскому шпиону, не помогли бы профильные знания электротехники. Сейчас же... собеседник просто жонглировал словами в привычной манере, не пытаясь углубить несуразности. Однако ближе к десерту "жемчужине у моря" и изученному мной лишь издали консервному заводу стало очевидно - тему беседы надо кардинально менять, а то и прекращать вовсе, тем более что после съеденного голод мне не грозил как минимум сутки.    Поэтому я выпалил самое идиотское, что пришло в голову:    - А сложно было Конармию написать?    - Узнал, значит, - очки Бабеля укоризненно блеснули. - И тебе так в самом деле понравился мой слог или просто по моде?    Надо признать, в школе вычурные красивости я воспринимал скорее как информационный шум, а точнее, потешался со всей циничностью воспитанного интернетом акселерата над учительницей, разбирающей на детали фразы типа: "Когда суббота, юная суббота кралась вдоль заката, придавливая звезды красным каблучком".    Но вслух, разумеется, с жаром воскликнул совсем иное:    - Зарисовки великолепны! Они как поблекшие от времени фотографии, поверх которых положены короткие точные мазки флуоресце... светящейся краски. - И добавил тише, но с искренностью, вполне достойной детектора лжи: - Товарищ Бабель, "Конармия" великое произведение, его в школах изучать будут! В большой и сложной теме... М-м-м... Революция и Гражданская война в литературе двадцатых годов.    - Ну, право, будет тебе, есть много произведений получше, - кажется писатель чуть протрезвел от неожиданной лести, но опрокинутая для сокрытия смущения рюмка мигом исправила положение.    - Нет, с таким емким слогом...- тут я разразился парой особо претенциозных абзацев из смутно припоминаемой хрестоматии.    Не говорить же, что "Конармия" была мной особо любима за краткость. Пока педагог спрашивает одноклассника, можно успеть пробежать пару-тройку главок глазами, выкидывая словесные кружева, кроме одного-двух, которые всегда можно привести как ответ на тупой вопрос педагога: "Коршунов, а что тебе особо запомнилось"?    Впрочем, закончил я свой маленький спич на реально интересующем меня аспекте:    - Ну и правду, конечно, интересно прознать. Вот представь, в будущем, лет через сто все забудут про войны, какими они были в реальности, ну примерно как мы про Отечественную с Наполеоном, которую мы знаем, скорее, как приключения Наташи Ростовой и Пьера Безухова. Право же, так куда интереснее, чем учить факты истории. А может быть, даже правдивее, ведь война она у всех и каждого своя.    - У каждого своя война? - наконец-то очнувшийся от потока комплиментов Бабель задумчиво пожевал слова. - Да тебе, Леш, надо писателем быть, говоришь складно, мыслишь образно!    - А я и пробовал! Фантастические романы, - с пафосом свежей, не тронутой пером критика юности провозгласил я. Про себя, впрочем, удерживая циничную мысль - чего же я еще могу-то, более-менее представляя реалии будущего?    - Неужели?! - в глазах писателя плескалось море иронии и пара капель интереса. - Навроде "Человека-амфибии" Беляева?    - Скорее, похоже на Жюль Верна, ну, того, что "20 тысяч лье под водой" написал, - возразил я и на всякий случай напомнил: - Я же электрик и хорошо представляю, куда приведут мир новые технологии.    - А и то верно, - поубавил скепсиса Айзек. - Знающему специалисту такое проще, чем нам, старым рубакам. О чем будет роман?    - Вот, например...- под чарами проклятой "англичанки" я начал терять осторожность, - в Германии годика через три капиталисты приведут Гитлера к власти, он заключит союз с Муссолини, наберет не сильно большую, но хорошо вооруженную и подготовленную армию, с которой потихоньку приберет к рукам пол-Европы, ну там аннексирует Австрию, Чехословакию, захватит Норвегию, кусок Польши, потом с помощью нового, недавно изобретенного оружия за два месяца вдребезги расколотит Францию, прижмет подлодками хвост Англии и окрепший, году эдак в сорок первом, нападает на СССР армадами сверхсовременных самолетов и танков. Тут, конечно, РККА даст агрессору отпор по всей форме, чужой кровью на малой территории, знамя революции будет реять над Рейхстагом. Но сколько прекрасных бойцов погибнет! Да и вообще людей, невиновных рабочих и крестьян, многие миллионы, быть может, десятки!    Нарисованная перспектива, если смотреть из реалий 1930 года, должна казаться несусветной глупостью, я с уверенностью полагал, что крепко битый жизнью собеседник лишь усмехнется, ну хотя бы в глубине души, над глупыми штампами юности. Однако...    - Бывает...- глаза Бабеля вдруг озарились неприятным маслянистым светом, рюмка в руке дрогнула, расплескивая водку. - Не понимаю я, почему всегда невиновные гибнут!    Что с ним?! Понять я не успел, писателя будто прорвало:    - Ты себе даже представить не можешь! Это непередаваемо - то, что я недавно наблюдал на селе! И не в одном селе! Не по-ни-маю! Повидал я в Гражданскую потасовку много унижений, топтаний и изничтожений человека как такового, но все это было физическое унижение, топтание и изничтожение. Здесь же, под Киевом, добротного, мудрого и крепкого человека превращают в бездомную, шелудивую и паскудную собаку, которую все чураются, как чумную. Даже не собаку, а нечто не млекопитающееся.    Я аж оторопел от напора и только нечеловеческим усилием воли сдержал рвущиеся с языка слова: "Неужели старый чекист прозрел? Но съезди-ка, дружок, лучше в Кемперпункт, да не с парадного хода, как твой друган Горький! Посмотри, что там реально творится, вмиг украинское село раем покажется!"          Бабель []      
   Между тем писатель продолжил свой спич без всякого моего вмешательства:    - Эх, Лешка, ты только представь себе, как может крестьянин свою лошадку прибить? Кормилицу жеребую, даже из саней не выпрягши! Он еще ее дочкой назвал, обнял, поцеловал в лоб и топором, вот так, прямо с размаху, промеж глаз насмерть, понимаешь ты, упала она, и в брюхе жеребенок, ра-а-з и перевернулся, и насмерть... Обоих. Постоял чуток и как пошел вокруг все махать, без крика, только хеканье тяжелое эхом металось по двору, с хрипом из самого нутра, и треск, а после путаница колес и барабанов, там, где веялка стояла, и звон, и нет жатки-лобогрейки... Ничего нет. А вся семья стоит и смотрит, детей десяток и растрепанная жена, и бабка в рваном саване на снегу босиком, и соседи издали. И это только начало было! Начало...       \Реальное училище - среднее или неполное среднее учебное заведение, во многом похожее на современный колледж (только 2-7 летний). На основном отделении готовили к техническим специальностям, на коммерческом - к торговым.\    \Знание языков в данном случае, не опровергает, но и не подтверждает легенду ГГ - немецкий и французский в некоторых реальных училищах Российской Империи изучался на вполне достойном уровне.\    \Подлинная цитата И. Э. Бабеля из письма жене.\    \Горький посетил Соловки весной 1929 года в попытке переломить общественное мнение запада о жестокости на лесозаготовках (вылившееся в отказ от закупки леса). Ничего хорошего для заключенных из этой истории, разумеется, не вышло.\    \Описан реальный персонаж, житель села Великая Старица И. Д. Колывушко, 1878 года рождения. Участвовал в Русско-японской и Первой мировой войнах, получил "Георгия", с женой Соломией Яковлевной (умерла через год после раскулачивания) имел четырнадцать детей (семеро умерли). Скрывался, жил случайными заработками.\       Тут Бабель походя смахнул рукой очки, его раздетое лицо на мгновение показалось мне беспомощным и очень добрым, совершенно несходным с последующим рассказом, воплощенные в котором, отточенно меткие, часто парадоксально смешные образы отражали дикую картину разрушения в прокуренный воздух зажравшегося ресторана. Как живые, нескончаемой чередой, из села в село, натужно подволакивая ноги, бежали уполномоченные РИКа, между делом пряча в вихляющиеся портфели детскую одежду и дырявые калоши. Играли на разбитой гармошке активисты из бедноты. Их подельники умудрялись прямо в плясовом круге раздевать донага кулацких жен и дочерей для смачного "обыска". Пьяные в дым свежеиспеченные председатели колгоспов своекорыстно вписывали в тетради кривыми печатными буквами скупое перечисление реквизированного добра, одежды, обуви, домашней утвари, вплоть до грязных пеленок и маленьких медных икон, потому как, бесспорно, все нажитое скупой бедняцкой слезой добро пригодится "для тракторов" как утильсырье.    За пестрым фасадом раскулачиваемые не то чтобы терялись вовсе, но почти не выделялись, выпуклые характеры и обстоятельства бессовестно затеняли общую чудовищную картину. Хуже того, Айзек, возможно, не отдавая себе отчета, упорно пытался отвести вину с тех сволочей, кто запустил адский механизм самоуничтожения деревни: столичных партактивистов и председателей райисполкомов, и секретарей партячеек. Всех тех, кто понимал, к чему идет дело, но под прикрытием наганов ГПУ все равно зачитывал простуженным голосом с высокого крыльца бывшего кулацкого дома трескуче-непонятные, но такие сладкие для ленивой гопоты лозунги о "двадцати пяти процентах". С благословения кого возникли из ничего "бригады" и "комиссии" бедноты, с немыслимой легкостью решающие, кому из односельчан жить, а кому - пускаться с детьми и стариками в смертный путь без одежды и еды, по морозу, сперва на санях сквозь пургу к "железке", а затем на край северной ойкумены в телячьих вагонах - рыть землянки в Томских болотах, в лесах у Котласа, Печоры, Сыктывкара.    Тут на мое спасение иссяк десерт, опустел стакан с чаем, и я получил повод более не выдерживать нагромождения жуткостей в изысканной словесной обертке. Тем более вопрос вертелся на языке давно:    - Неужели не бунтовал никто?    - Постреляли, но самый чуток, бестолково совсем, больше в бега крестьяне рвут, - Айзек одним глотком осушил практически пустую, давно расплесканную на скатерть рюмку, и добавил совсем спокойно: - И хорошо, не так обидно курощать тех, кто коней, коровок да свинок торопливо и бестолково, таясь от соседей под нож пускает, да на дом и хозяйство керосину ведро, спичку, а сам с семьей по белу свету скитаться, куда глаза глядят.    - Так вот кого я видел вчера на станции! - догадался я.    - Армейцы бегунков у вокзалов сдержать пытаются, да только без толку, - согласно кивнул головой писатель. - Они же все на одно лицо, и много, страсть. Хотя, что я говорю, право, таковых умников меньше одного из сотни, остальные же... Понимаешь, Лешка, мы-то ведь самую малость устроили, только запал к бомбе подожгли, а там крестьяне сами друг дружку заели аки звери дикие... Или нет же, нет! Стая, селяне же как стая собак, от себя гнали высыльных прочь, только чтоб с глаз долой, а те как чужими сразу стали, даже себе чужими, вот в чем суть! Понимаешь, Лешка, поэтому они и не сопротивляются, терпят, будто в смертном окоченении. Живые мертвецы, вот кто они получаются в отказе от мира в котором родились!    Я проваливался в смысл сказанного медленно, как в липкую тину, только на самом краю взрыва бешенства сумел ухватиться за спасительный якорь цинизма и рациональности:    - Многие так погибли?    - Так они же, получается, сами себя и порешили, никто и не считал вовсе! - растерянно удивился своему же пьяному выводу Бабель. - Если бы не мы, кто-нибудь другой все равно толкнул, и пошла бы лавина зависти и ненависти... Вот только безвинных детишек особенно жалко, померзли многие ни за что, ни про что. А уж скотины да лошадок столько напрасно погубили, страсть!    И тут меня как холодной водой окатило: несмотря на громкие слова, серые деревенские мужики так и остались для Айзека "ими" - чужими и непонятными. Писатель совершенно не против самого по себе раскулачивания, оно для него не слишком значительно как процесс, вполне справедливо, более того, он не особенно жалеет крестьян-кулаков. Просто как рачительный хозяин искренне не понимает, как такие очевидные и вполне прогрессивные идеи с газетных передовиц привели в реальности к небывалой дикости и зверству, и того больше, масштабной гибели невинных людей.    Следом пришла догадка: так вот что он будет делать через пять-восемь лет в семье Ежовых - пытаться понять: "почему так!". А не свернет карлику-наркому шею в тихом семейном кругу. Или на радость родственникам и детям не останется в Париже, благо возможностей хватало. Не пустит пулю в висок в разладе с самим собой, как Есенин или Маяковский. Наконец, не напишет обличительно-загадочный роман, как Булгаков или Замятин. Нет, черт побери, он будет лишь наблюдать!    Заслужил ли он персональную пулю в затылок?    Но вместо глупых слов обличения или убеждения я лишь бессильно констатировал исторический факт:    - Голод ведь настанет через год-два, лютейший, великий голод. Траву и трупы колхознички жрать будут.    - Ой, ну не пугай только, - грустно, но с глубоким пониманием изнанки жизни улыбнулся Айзек. - В гражданскую и похуже случалось, а тут мужики вытянут, земля-то от нас никуда не сбежала покуда! А если что не так, поможем, вон, ты же наверняка статью товарища Сталина читал.    - "Головокружение от успехов"? - на всякий случай уточнил я. И, спохватившись, добавил энтузиазма: - Очень, очень дельно написано!    - Вот, и не надо паниковать, великие дела, знаешь ли, завсегда через грязь и кровь идут, однако партия во всем разберется, да что там, уже разобралась. Нет ничего страшного, наоборот, даже в плохом можно хорошее сыскать, вот, например, третьего дня нарком земледелия, товарищ Чернов, писал в газете, что "впервые за всю свою тяжкую историю русский крестьянин поел мяса досыта".    - Ну, если сам нарком...- я постарался, чтобы сарказм не просочился в мои слова, но получилось плохо.    К счастью, Бабель был совсем не в том состоянии, чтобы обращать внимание на интонации. По крайней мере, прощался со мной он очень тепло, с объятиями и многословными приглашениями на ипподром, где он обещал рассказать о лошадях все-все и даже познакомить с жокеями, если, разумеется, я надумаю поставить на кон червонец-другой.    Возвращался в купе я не торопясь, чуть пошатываясь от выпитого. И в железнодорожной полифонии многочисленных стрелочных переходов удаляющегося Киева, вместо успокаивающего чучу-чу-чух, чучу-чу-чух тяжелых двухосных тележек СВПС, мне вновь послышалось звонкое барабанное та-та-та, та-та-та старого трехосного вагона. Совсем как два года назад...       \Колгосп - коллективное господарство, говоря по-русски - колхоз.\    \По закону двадцать пять процентов от реквизированного имущества передавалось беднякам. Реально же к тем, кто "раскулачивал", ушло практически все, колхозам достались жалкие остатки.\    \В реальности по данным ОГПУ в марте 1930 года число участников антиколхозных выступлений составило 1.434.588 человек (6512 "эипзодов").\    \Историки приводят такие цифры: в 1933 году в селах Бориспольского района проживало 63 206 человек. Родилось 709 человек, а умерло 26 428 человек.\       6. На пути в университет миллионов    Ленинград-Карелия, январь 1928 года (30 месяцов до р.н.м.)       Этап - эдакое простое, понятное слово, овеянное романтикой восстания декабристов, песнями Высоцкого и русским шансоном. Для меня же в нем сошелся как отчаянный страх соприкосновения с настоящим уголовным миром, так и нестерпимо манящая жажда хоть каких-то перемен, - однообразный "санаторий" Шпалерки неторопливо, но абсолютно реально сводил с ума. Хоть слухи о дороге на Соловки ходили самые что ни на есть жуткие, я смотрел на будущее с оптимизмом. А что, более-менее сыт, здоров и очень неплохо одет: отданные сокамерниками за ненадобностью старое пальто с торчащими во все стороны клочьями ваты и жалкий, облезлый треух великолепно маскировали неприлично тонкий, но теплый костюм 21-го века, точно так же как калоши "от товарища Кривача" прикрывали ботинки, весьма экзотичные для данного отрезка времени и пространства. Ни дать, ни взять здоровенный, отъевшийся на казенных харчах бомжара со свалки. Чемоданов и баулов нет, грабить нечего. Зато отпор, если что не так, обещает быть неслабым.    В любом случае, от моих желаний и душевных метаний не зависело ровным счетом ничего. Через пять дней после оглашения приговора вызвали из камеры "с вещами", сунули в руки три булки пайка и без лишних сантиментов впихнули в автозак в компании с парой десятков коллег-заключенных. Не слишком приятное приключение, но после камерной стабильности новые люди, обрывки сдавленных фраз, а главное, доносящийся из-за хлипких стенок крики и звуки большого города ввергли меня в удивительное состояние испуганной экзальтации. Так что, спрыгнув из знаменитого, но на поверку жалкого и скрипучего грузовичка-воронка на грязный, утоптанный арестантами снег, я едва не задохнулся от холодной волны, пробежавшей снизу вдоль позвоночника к сердцу: неужели "оно", наконец-то, началось?    И с удивлением и даже некой парадоксальной обидой констатировал: обещанные ужасы откладываются. Нет и в помине оскала собачьих клыков в лицо, задорного мордобоя, пристрастных обысков и обещаний стрелять без предупреждений. Атмосфера, если соотнести ее со средним уровнем бытового зверства эпохи, царит чуть ли не семейная - нестройная толпа с подъезжающих автозаков медленно сочится между двойной цепью равнодушных солдат к дверям вагонов, начальники конвоев, устало переругиваясь, сверяют накладные на живой груз, а чуть поодаль пяток бойцов с обнаженными шашками в руках отгоняют прочь жен, детей, родителей, друзей, сослуживцев - всех тех, кто пытается, возможно в последний раз, увидеть дорогое лицо, а при удаче услышать прощание, бодрое по форме, но безнадежное в своей сути. Последнее, впрочем, сделать не просто - сотни криков превращаются сплошной нечленораздельный вопль человеческого горя, в котором без остатка тонут отдельные слова и голоса.    Неожиданно, скорее всего пытаясь отвлечь себя от дурных мыслей, меня толкнул под руку пожилой сосед:    - Третий класс подали, - он мотнул головой в сторону ближайшего вагона. - Жаль, столыпинские лучше.    - Почему? - искренне удивился я.    Смутные фрагменты из курса дореволюционной истории России по словосочетанию "столыпинский вагон" рисовали картину чего-то мрачного, предназначенного скорее для скота и сельхозинвентаря, но никак не людей. Стоящий же перед нами вагон выглядел куда обычнее и веселее: зеленый, с рядом больших квадратных окон, по понятной причине забранных решетками и лишенных стекол. Всего и отличий от того, что можно встретить на любом вокзале 21-го века - примерно вдвое короче, открытые тамбуры, да вместо пары двухосных тележек по краям - три отдельных оси, причем одна - посередине.    - Все просто, э-э-э молодой человек...    Я поспешил учтиво кивнуть:    - Алексей, студент и контрреволюционер. Прошу, так сказать, любить и жаловать.    - Михаил Федорович, очень приятно, - будучи официально представлен, мой собеседник принялся развивать мысль далее с углубленным академизмом: - При разработке переселенческих, иначе говоря, столыпинских вагонов, их внутренний объем конструктивно разделили на шесть отделений с раскладными трехъярусными нарами, а по краям поставили печки и умывальники. К сожалению, мне достоверно неизвестно, кто первый придумал закрыть получившиеся купе решетками со стороны прохода и перевозить там заключенных, но получилось удачно, потому как выжить в такой камере вполне реально, даже если вместо положенных восьми человек набить полтора десятка. Причины следующие: во-первых, охрана едет в этом же вагоне, поэтому в нем относительно тепло. Во-вторых, шпана не прирежет и вещи не сворует, там сложно сбиться в опасную шайку. В-третьих...    - А чем так плох третий класс? - поторопил я Михаила Федоровича.    Пусть не слишком вежливо, но в очереди к подножке перед нами осталось всего несколько человек, и практические знания требовались куда раньше качественной теории.    - "Родные" скамейки выломаны, вместо них сооружены сплошные нары на весь вагон, - до моего ученого собеседника, по-видимому, дошла пикантность момента. - Печка одна, посередке, дров может не быть вообще, так как охрана едет отдельно.    - И что делать нам? - я особо надавил на последнее слово.    - На самый верх не пробиться, - зачастил Михаил Федорович. - Вернее, вы, конечно, пролезете, но без дружков-подручных выстоять шансов нет, выбросят. Вниз опасно, замерзнем насмерть. Так что штурмуем среднюю полку, как Вильгельм Англию. И, разумеется, поближе к середке!    - Yes, sir! - отрапортовал я в ответ, берясь на поручень. - Просто держитесь за мной, и как можно ближе.    - А вы знаете, Алексей, - неожиданно донеслось мне в спину, - всего четыре года назад я ехал в СССР первым классом. Проклятые сменовеховцы, ну как же я мог им поверить?! Ведь последние деньги собрал, помилуйте, каким же еще классом нужно ехать в потерянный рай? А теперь я снова еду в рай. Только не в первом классе и не в социалистический. Но все-таки интересно, есть ли рай на самом деле?       \В конце 20-х для перевозки заключенных часто использовались обычные пассажирские вагоны 3-го класса, разумеется, после соответствующей доработки.\    \Очень часто "Столыпинским вагоном" называют переоборудованную для перевозки людей теплушку (т. е. грузовой вагон с откатной дверью). На самом же деле это "переселенческий" вагон IV-го класса, отличающиеся от III-го только устройством скамеек-лежанок. Позже (и до настоящего времени) "столыпинскими" называли специализированные вагоны для перевозки заключенных.\    \Длина трехосного вагона III-го класса - 11 метров, что даже чуть меньше половины современного пассажирского вагона.\    \Сменовеховство (от сборника статей "Смена вех") как идейное течение возникло в 1920-е годы в среде эмиграции первой волны. Выступали за примирение и сотрудничество с Советами, так как (по их мнению) большевистская власть "переродилась" и действует в национальных интересах России.\       Услышать его маленькую речь я успел, а вот осознал ее лишь много позже. Не удивительно: за узкой дверью начинался филиал ада. Окна со стороны узкого прохода оказались наглухо забиты, и в вонючей полутьме, на сбитых из горбыля глубоких, метра на два нарах, от пола до потолка кипел натуральный Мальмстрём из тел. Обвешанные тряпьем, котомками и баулами люди с яростной руганью и криками атаковали давно занятые верхние ярусы, более удачливые, успевшие захватить место, полусидя отбивались ногами, мелькали тела, падали вещи, звенели чайники и какие-то кастрюли.    Пользуясь ростом, молодостью и отсутствием багажа, я прикрыл лицо локтем и тараном врезался в людское месиво. Десяток шагов вперед, и вот он, миг удачи: пара небольших шараг пытается при помощи костяшек кулаков обосновать право на соблазнительный кусочек пространства. Вмешиваться в их противостояние - сущее безумие, зато... Выбрав чуть в стороне узкий просвет между телами, я с разбега нырнул в него с криком, который едва ли кто-то услышал:    - А ну, подвинься, промеж вас на троих места хватит!    Недавний собеседник явно видал и не такое: он понял идею без подсказки и повторил мой прием, стараясь вслед за мной оттеснить, сдвинуть несколько человек вбок, как раз на спорный в данный момент, а потому свободный участок досок.    Маневр удался. Дородный господин, не иначе бывший поп, не выдержал напора и с злым утробным рыком перекатился на своего соседа, тот в свою очередь подался, и вот мы на месте - и как удачно, прямо напротив окна. Михаил Федорович ворчит: - "Как бы не поморозиться, нужно непременно добыть тряпку", - ведь стекла нет и в помине, но мне уже не до того: прильнув лицом к мощным, зато не слишком частым прутьям решетки, я уставился на жалкое подобие перрона.    Оказалось, мы прошли в числе первых, то есть погрузка и не думала прекращаться. Создавалось впечатление, что в полдюжины жалких деревянных коробчонок конвоиры решили запихать половину города! Граждане заключенные шли мимо моего окошечка в священнических рясах, скромных пальто, шикарных шубах, армяках и парадной военной форме, бритые, заросшие по самые брови щетиной, в очках и без оных, старики, молодые. Скоро я перестал отличать их одного от другого, в память отпечатывались только из ряда вон выходящие случаи. Например, один юноша шествовал сквозь мороз, завернутый в одно лишь рваное одеяло, его по-страусинному худые голые ноги гордо торчали из огромных валенок с обрезанными голенищами. Каков у подобных неудачников шанс вырваться из концлагеря? Хотя, о чем это я? Достаточно прикинуть их шанс туда добраться сквозь неделю вагонной стужи!    Немного погодя пришло время для следующей забавы. Под свист, хохот и скабрезные насмешки зеков конвой подал контингент для женского вагона, оказывается, тут есть и такой. Хотя смотреть, даже несмотря на более чем годичное отсутствие присутствия, абсолютно не на что. Вневозрастные тетки, обмотанные платками почище чем паранджой, или разбитные бабенки второй, а то и третьей свежести, но... Где отец вот этой совсем молоденькой девочки!? Офицер ли царской армии, уже ликвидированный как класс, священник ли, уже таскающий бревна в ледяной воде Белого моря, меньшевик ли, замешанный в шпионаже и ликвидирующий свою революционную веру в камере какого-нибудь страшного томского, екатеринославского или суздальского изолятора?    Неподходящая по сезону, но добротная, явно когда-то дорогая и стильная одежда сразу выделяла ее толпы. В руках пусто, нет сумки, а значит, нет ничего, даже выданного на дорогу пайка, ведь, в отличие от меня, она не могла разломать хлеб, чтобы засунуть куски в поддетый под пальто рюкзачок да многочисленные карманы куртки и штанов. На лице ни кровинки, только разводы грязи и бессильный близорукий прищур глаз.    - Маша! - непонятно как, но в из всей кучи звуков я не только услышал пронзительно-удивленный голос, но и умудрился приметить в толпе провожающих парня-ровесника в высокой гимназической фуражке.    "Вот же дебил!", - мелькнула мысль. Пока есть силы, пока на воле, вывернись наизнанку, заработай, да хоть укради, наконец, но найди денег на передачу, сам привези на Соловки еду и вещи, спаси ее! Скрипнули зубы...    Многомудрый Михаил Федорович как будто прочитал мои мысли:    - Ему ей не помочь. Уже не помочь. Поздно. Господи, спаси и сохрани! Дай ей легкую смерть... Сегодня же ночью!    Можно понять, когда в бой или на каторгу идут парни. Можно понять извечную женскую долю ждать, надеяться и верить. Но почему тут наоборот? Как он ее не уберег? И черт же возьми, откуда в моих глазах появились льдинки?!    - И ведь сейчас лишь двадцать восьмой! - не смог сдержаться я. Продолжил, впрочем, уже про себя: "Что же тут будет твориться в тридцать седьмом"?!    Между тем the show must go on - очередной чекисткий воронок подкинул к составу новую, судя по всему финишную порцию зэка. Но что это были за люди! Уголовники, или как их тут принято называть "шпана", то есть те самые, кем охранники пугали интеллигентов библиотечной камеры. В центре немногочисленной, но плотно сбитой стайки двое парней подпирали, а скорее тащили главаря. Явно серьезно больной, он все же пытался держать фасон, покровительственно посматривая на торчащие из-за решеток лица... Пока не натолкнулся взглядом
Источник: http://samlib.ru/d/dmitriew_p/aroad.shtml



Рекомендуем посмотреть ещё:


Закрыть ... [X]

ГБУК Волгоградская областная детская филармония Наилучшие пожелания на каждый день в картинках

Поздравление на подарок люстра Как оригинально поздравить мужа с днём рождения?
Поздравление на подарок люстра Ответы на вопросы к популярной игре Сто к одному
Поздравление на подарок люстра Дмитриев Павел. Квадратное время (Анизотропное)
Поздравление на подарок люстра Поздравления учителю от родителей первоклашек
Поздравление на подарок люстра Мебельный центр Круиз на Комендантском
Поздравление на подарок люстра Уход за комнатными розами GreenHome
Поздравление на подарок люстра Брату которого уже нет рядом Стихи
Поздравление на подарок люстра ДЕНЬ МЕДИКА (Сценарии ищемпредлагаем)
День знаний. Сценарии праздников и мероприятий. 1. - Маам. ру Игры с парашютом «Разноцветный зонтик» для детей старшего и Картина с фотографии, портрет с фотографии Красивые пожелания спокойной ночи - m Математика в поэзии и прозе Социальная сеть работников образования Официальное поздравление (НЕ СТИХИ!)